Утро у матери всегда начиналось одинаково: радиоприёмник на кухне, запах кофе и тихий грохот кастрюль.
Клавдия знала это с детства.
Она стояла у знакомой двери и не спешила нажимать на звонок.
Пальцы обмерзли в перчатках, ключи лежали в кармане, но сегодня ей казалось правильнее не открывать самой, а именно позвонить — как гость, а не как ребёнок, имеющий доступ «в любое время».
Она нажала на кнопку.
Внутри раздался знакомый мелодичный звонок, потом шаги, щёлкнуло несколько замков подряд.
— О, моя путешественница, — мама распахнула дверь шире, пропуская её внутрь. — Заходи, заходи, а то тут дует.
Квартира встретила тёплым, густым воздухом — на кухне жарились котлеты, в ванной пропиликала стиральная машина.
— Снимай куртку, проходи. Я котлеты как раз дожарила, картошку поставила.
Клава разделась, прошла на кухню.
На столе уже стояли салат, хлеб, тарелка с аппетитными котлетами.
— Прямо праздник, — попыталась улыбнуться она.
— Праздник, что ты ко мне выбралась, — буркнула мама, но в голосе её слышалась довольная нотка. — Всё работа да работа.
- А я позвонила рано на работу и соврала, что заболела, мне выходной понадобился.
Они сели.
Первые минуты говорили о привычном: соседка снизу опять с бывшим мужем сошлась , цены на продукты стали «космос», у двоюродной тёти заболела спина.
Клавдия слушала, кивала, ела котлету, которая в детстве казалась ей лучшей в мире.
Вкус почти не изменился.
Изменилась она — и тема, которая стояла между ними, как ещё один невидимый гость за столом.
— Мам, — сказала Клава, когда пауза чуть затянулась. — Я вчера чуть под машину не попала.
Мать замерла с вилкой в руке.
— В смысле?
— Ну, не то чтобы прям под машину, — поправила она. — Женщина шла на переходе, и машина… Я её в сторону оттолкнула, сама упала.
— Господи, — выдохнула мать, побледнев. — Ты что ж мне сразу не сказала?
— Всё обошлось, — тихо сказала Клава. — Я цела. Она тоже.
— А если бы… — мать осеклась, не договорив. — Люди сейчас, водители эти, носятся…
Клавдия промолчала.
Она знала: сейчас можно легко уйти в обсуждение дорожного движения, бессовестных водителей и плохих переходов.
Но она не для этого пришла.
— Мам, эта женщина… — она сделала вдох, — цыганка.
Мать слегка дёрнулась.
— Ну и что, — быстро сказала она. — Мало их по городу шатается.
— Она увидела у меня родинку на подбородке, — продолжила Клава, будто не заметив. — Сказала, что «как у него».
— У кого «у него»? — голос матери стал сухим.
— У моего отца, — спокойно произнесла она.
Повисла тишина.
— Опять ты… — начала мать, но Клава перебила, впервые за долгое время позволив себе это.
— Мам, она его знала.
Глаза матери сузились.
— Кто — «она»?
— Цыганка. Зора. Она говорит, что я на него похожа. Что он к ним в табор пришёл молодым.
Мать опустила вилку.
Лицо её как будто сразу стало старше — морщины обозначились резче, губы сжались в тонкую линию.
— Ты что, разговаривала с ней? — спросила она.
— Да. Мы сидели в кафе.
— С цыганкой. В кафе. — Мать произнесла это так, будто Клава призналась в чём‑то непристойном. — И ты её слушала?
— А кого мне слушать, мам? — спокойно, насколько могла, ответила она. — У кого мне ещё спросить про отца?
Мать резко отодвинула тарелку.
— Я тебе сколько раз говорила: нечего лезть в это. Был человек — и нет. Жизнь идёт дальше.
— Для тебя — да, — сказала Клава. — А для меня его не было вообще.
Мать поднялась, подошла к раковине, включила воду.
Струя била в пустую мойку, брызги летели на кафель, но она будто этого не замечала.
— Я тебя одна растила, — сказала она, не оборачиваясь. — Всё, что могла, дала. Ты в люди вышла, у тебя профессия, работа. Здоровая, не калека. И всё тебе мало.
— Мам…
— Тебе обязательно надо в это болото лезть, да? — она повернулась, опираясь о край раковины. — Вспоминать того, кто нас с тобой бросил?
— Он нас бросил? — тихо спросила Клава.
Вопрос повис в воздухе.
Мать прикусила губу.
— Он ушёл, — выдавила она. — Этого мало?
— Почему?
Мать вытерла мокрые руки о полотенце, села обратно, но на стол уже не смотрела — уставилась в подоконник, где стояли керамические фигурки котов.
— Что тебе сказала эта… Зора? — спросила она.
— Пока немного, — призналась Клава. — Что он был у них. Молодой. Что я на него похожа. Что у него такая же родинка.
— И всё?
— И что у меня есть право знать.
Мать горько усмехнулась.
— Право… Сейчас все права знают. А что потом делать с этим знанием, никто не думает.
— Мам, я не ребёнок, — сказала Клава мягче. — Мне тридцать четыре года. Я умею справляться с тяжёлыми вещами. Каждый день вижу, как люди прощаются со своими животными. Как держатся, как не держатся. Мне не нужна сахарная сказка. Мне нужна правда.
Мать молчала с минуту.
Часы на стене отстукивали время громче обычного.
— Правда бывает разная, — наконец сказала она. — Ты её в одном месте услышишь одну, в другом — другую.
— Так расскажи свою, — попросила Клава.
Мать посмотрела на неё — тяжело.
— Ты думаешь, я молчала, потому что мне нечего сказать? — она нервно усмехнулась. — Я молчала, потому что тебе легче было без этого.
— Мне было не легче, — тихо ответила Клава. — Мне было пусто.
Эти слова, казалось, сбили мать с подготовленного ответа.
Она отвела взгляд, вздохнула, провела пальцами по столу, размазывая крошки.
— Твой отец… — начала она и тут же осеклась, будто само слово причиняло физическую боль. — Он не был плохим человеком, слышишь? Не был. Просто…
Она снова замолчала.
Клавдия терпеливо ждала.
— Он был не отсюда, — сказала наконец мать. — Не из нашей жизни. Как птица, которая села на провод отдохнуть — и полетела дальше.
— Он был цыган? — прямо спросила Клава.
Мать на секунду зажмурилась.
— Нет, — выдохнула она. — Русский. Врач. Молодой тогда, после института. Попал по распределению в районную больницу. А там — табор рядом. Лошадей лечил. Людей лечил.
— И ты… — Клава замялась.
— Я поехала туда на практику, — глухо ответила мать. — Молодая, дурная. Любовь у нас была… как в кино.
Она сжала в руках салфетку.
— Он не собирался меня бросать, — сказала она тихо. — Он сам тогда с собой не справлялся. Между городом и табором, между долгом и свободой. Между…
Она обрывала фразы, будто боялась произнести лишнее.
— Он знал Зору? — спросила Клава.
— Знал, — коротко кивнула мать. — Она там всем за старшую была.
— Мам, — Клавдия посмотрела ей в лицо, — он жив?
Мать долго молчала.
Так долго, что Клавдии захотелось повторить вопрос, но она удержалась.
— Я не знаю, — наконец сказала она. — Последний раз я его видела, когда ты была у меня под сердцем. Он тогда… ушёл.
— Куда?
— С ними. — Мать кивнула куда‑то в неизвестность. — В табор. Сказал, что вернётся.
Она усмехнулась коротко, безрадостно.
— Не вернулся.
Клавдия ощутила, как что‑то внутри сжалось и одновременно стало яснее.
— Ты мне никогда этого не говорила, — сказала она.
— А надо было? — вспыхнула мать. — Чтобы ты тоже в табор подалась? Чтобы сидела, как я, и ждала, пока кто‑то вернётся?
— Я и так ждала, — спокойно ответила Клава. — Только не знала кого.
Мать отвернулась к окну.
По стеклу медленно ползли редкие снежинки — вчерашний снегопад уже почти сошёл на нет.
— Я не хочу, чтобы они опять влезли в твою жизнь, — прошептала она. — Ни они, ни он.
— Они уже влезли, мам, — мягко сказала Клава. — Я её спасла. Она меня узнала. Это уже случилось.
Повисла долгая, вязкая тишина.
— Что ты собираешься делать? — наконец спросила мать, не оборачиваясь.
Клавдия задумалась всего на секунду.
— Я хочу услышать её историю, — сказала она. — И тогда уже решать, что для меня правда.
Мать тихо вздохнула.
— Ты всегда была упрямая, — сказала она медленно. — В этого, видно, пошла.
Клавдия не стала спорить.
Она просто встала, обошла стол и обняла мать со спины, уткнувшись носом в её плечо.
— Я не против тебя, мам, — сказала она. — Я за себя.
Мать сначала сидела неподвижно, а потом всё‑таки положила руку на её руку — осторожно, как будто боялась спугнуть.
— Ешь котлеты, — хрипло сказала она. — Остынут.
Это было похоже на «я тебя люблю», сказанное её способом.
продолжение