Кольцо упало в жульен с тихим плеском. Виталик уставился на золотой ободок, медленно тонущий в сливочном соусе, и не сразу понял, что это его собственная свадьба только что закончилась.
***
Живая, тягучая тоска накрыла Настю аккурат между подачей жульена и первым тостом «за молодых». Свадьба, которую она представляла себе как билет в новую, светлую жизнь, всё больше напоминала плохо срежиссированный спектакль в сельском клубе, где ей отвели роль бессловесной декорации.
Зал ресторана «Зодиак» сиял позолотой и искусственными цветами, но стол со стороны жениха выглядел так, словно его накрывали для голодающего Поволжья. Свекровь, Тамара Павловна, женщина корпулентная и властная, с причёской, напоминающей застывший взрыв на макаронной фабрике, лично утверждала меню.
— Зачем нам эти разносолы? — вещала она месяц назад, вычёркивая красной ручкой позиции в смете. — Люди пообщаться идут, а не объедаться. Нарезки побольше, хлеба, воды минеральной. И горячее одно. Курица. Курица — птица благородная.
Теперь эта «благородная птица» сиротливо ютилась на огромных тарелках, замаскированная листьями салата, чтобы казаться больше. Но самое обидное было не в курице.
Настя осталась без родителей в восемнадцать — сначала отец погиб в аварии, через полгода не стало мамы, сердце не выдержало. Теперь, в двадцать пять, она работала на двух работах: администратором в салоне красоты днём и по вечерам вела социальные сети для магазина автозапчастей. Свою долю в свадьбу она внесла честно — тридцать тысяч рублей, отложенных за три месяца. И не только деньгами. Через знакомых она достала три ящика элитной нарезки: балык, буженина, сыры, икра красная — три килограмма.
И вот теперь она смотрела, как эта роскошь почему-то сгруппировалась исключительно на половине стола жениха.
Родня Виталика работала челюстями с пугающей скоростью. Тётка жениха, женщина с маленькими, глубоко посаженными глазами, ловко подцепляла вилкой бутерброды с икрой один за другим, не забывая при этом громко шептать соседке:
— Ну, невеста-то, говорят, вообще без приданого. Ни кола ни двора. Виталик наш — святой человек, пожалел сиротку.
Настина сторона — две подруги с работы, старенькая тётя Валя и сосед дядя Миша — сидели перед тарелками с заветренной колбасой «Докторская», которую, видимо, докупила Тамара Павловна для «массовки».
— Настюш, — шепнула ей свидетельница Ленка, толкая локтем в бок. — А чего это у них там пир горой, а у нас — как в блокаду? Ты же сама икру покупала.
Настя перевела взгляд на мужа. Виталик, румяный, довольный жизнью и уже слегка раскрасневшийся от коньяка, увлечённо рассказывал своему троюродному брату про новую резину на «Ладу». Он вообще не замечал, что происходит. Или делал вид.
— Виталь, — тихо позвала Настя. — Виталик!
Он повернулся, осоловело моргнул:
— Чего, зай?
— Посмотри на стол. Почему икра и мясо только у твоей мамы и тёток? Мои гости пустой хлеб едят.
— Ой, ну не начинай, а? — Виталик скривился, как от зубной боли. — Мама лучше знает, как расставить. Она сказала, что твои — люди простые, им эти деликатесы ни к чему, только смущать будут. А у меня дядя Коля из налоговой, ему уровень нужен.
Настя почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тонкая, звенящая струна, на которой держалось её терпение последние полгода.
— Простые люди? — переспросила она. — То есть я покупала это для дяди Коли, а моя тётя Валя, которая мне вместо матери была, недостаточно хороша?
— Тише ты! — зашипел Виталик, оглядываясь. — Чего ты позоришь меня? Ты теперь в приличную семью входишь, учись манерам. Мама говорила, что с воспитанием у тебя пробелы, но я не думал, что настолько.
Тамара Павловна, сидевшая напротив, словно локатор уловила назревающий бунт. Она отложила надкусанный кусок буженины и громко, на весь стол, провозгласила:
— Дорогие гости! А давайте выпьем за терпение! Особенно за терпение нашей семьи, которая принимает в свой круг... хм... новых членов, несмотря на их сложное жизненное положение и отсутствие, так сказать, базы!
Родня жениха одобрительно загудела, поднимая рюмки. Тётка с маленькими глазами кивнула:
— Да уж, Виталик — золотой парень. Другой бы искал ровню, с квартирой, с машиной. А он — по любви! Бессребреник!
Тётя Валя, сидевшая на дальнем конце стола в своём стареньком, но аккуратном выходном костюме, опустила глаза в тарелку. Ей было шестьдесят восемь, она жила на пенсию и подрабатывала вахтёром, но никогда, ни разу за все эти годы не попросила у Насти ни копейки. Наоборот — помогала чем могла.
У Насти перехватило дыхание. Воздух в зале стал вязким и душным.
— Я сейчас, — бросила она мужу и, подхватив пышную юбку платья, выскочила из-за стола.
В туалете пахло дешёвым освежителем «Морской бриз» и хлоркой. Настя закрылась в кабинке, прижалась лбом к холодной плитке. Слёз не было. Была только злость — холодная, тяжёлая, как камень на сердце.
Она слышала, как дверь открылась. Цокот каблуков. Голоса.
— ...ой, да брось ты, Том, — голос принадлежал той самой тётке. — Нормальная девка. Симпатичная.
— Симпатичная! — фыркнула Тамара Павловна. — С лица воду не пить. Ты посмотри на неё — голь перекатная. Квартиры своей нет, живёт в съёмной, зарплата — смех один. Я Виталику сразу сказала: намучаешься ты с ней. Она же за каждую копейку будет нам в глаза заглядывать. Привыкла к бедности, будет теперь тянуть из семьи соки.
— Так а чего он женился-то?
— Да втемяшилось ему! Влюбился, видите ли. Ну ничего. Я уже ему сказала: зарплатную карту пусть мне отдаёт, от греха. А то эта сейчас начнёт: то сапоги ей, то шубу. Перебьётся. Пусть спасибо скажет, что фамилию ей нормальную даём, а то так бы и была — Безродная.
Настя в кабинке зажала рот рукой, чтобы не закричать. «Безродная» — это была её девичья фамилия. Не самая благозвучная, да. Но слышать это вот так, с такой брезгливостью...
— А с продуктами ты ловко придумала, — хихикнула тётка. — Икра-то отменная.
— А то! — самодовольно отозвалась свекровь. — Я сразу официантам сказала: всё лучшее — на наш край. Тётя Валя эта её старая всё равно не поймёт разницы между маслом и маргарином, а у нас люди уважаемые. Пусть знают своё место. Кто платит — тот и музыку заказывает. Хотя платили-то мы пополам, но... кто проверит?
Они вышли, продолжая посмеиваться.
Настя стояла, глядя на своё отражение в металлической ручке двери. «Кто платит, тот и заказывает». Значит, тридцать тысяч, которые она отдала Тамаре Павловне «на стол», пошли на кормление «уважаемых людей», а её родню унижают за её же счёт?
Она вышла к умывальнику, плеснула ледяной водой в лицо. Макияж поплыл, но ей было всё равно. В зеркале отражалась не счастливая невеста, а уставшая женщина с потухшими глазами.
«Уйти, — стучало в висках. — Просто встать и уйти. Прямо сейчас».
Но уйти молча — значило признать их правоту. Признать, что она — никто.
В этот момент дверь туалета распахнулась, и влетела Ленка. Глаза у неё были огромные от удивления.
— Настька! Там... Там к тебе приехали!
— Кто? — вяло спросила Настя, вытирая лицо бумажным полотенцем. — Полиция моды? Арестовывать моё платье?
— Нет! Там... Ох, иди сама посмотри! Там такие машины! И мужчины... Серьёзные! Спрашивают невесту Анастасию.
Когда Настя вернулась в зал, там стояла гробовая тишина. Даже музыка стихла. Виталик сидел с открытым ртом, держа вилку с куском курицы на полпути. Тамара Павловна застыла соляным столбом, и лицо её пошло красными пятнами.
В дверях стояли трое. Двое — крепкие, в чёрных костюмах, с каменными лицами, сканирующие помещение цепкими взглядами. А посередине — высокий, седой мужчина в дорогом, идеально сидящем пальто. Он опирался на трость с серебряным набалдашником, хотя двигался легко и упруго.
Глеб Викторович. Дядя Глеб.
Настя не видела его семь лет — с похорон мамы. Он был армейским другом отца. Когда папа погиб, Глеб Викторович приехал первым, взял на себя все хлопоты, оплатил похороны. Потом, когда через полгода ушла мама, он снова появился — молча положил конверт с деньгами на стол, обнял Настю и сказал: «Держись, дочка. Будет трудно — найди меня». И оставил визитку.
Настя так и не позвонила. Гордость не позволила. Визитка до сих пор лежала в шкатулке с документами.
А потом Глеб Викторович уехал на Север, занялся крупным бизнесом, говорили — пошёл во власть. Для Насти он остался человеком из другой жизни — из той, где ещё были живы родители, где огромный дядька приносил ей шоколадных зайцев и пах дорогим табаком и морозом.
— Анастасия? — его голос, низкий, густой, заполнил весь зал без микрофона.
Он прошёл к центру, не обращая внимания на заискивающие взгляды гостей со стороны жениха. Подошёл к Насте, внимательно посмотрел ей в глаза.
— Выросла, — констатировал он. — Вылитый отец.
— Дядя Глеб? — Настя не верила своим глазам. — Вы... Как вы здесь?
— Случайно узнал. Дела были в городе, решил заехать, поздравить дочку Степана. Он мне жизнь спас в девяносто пятом, если помнишь. Такое не забывается.
Он обернулся к столу. Его взгляд, тяжёлый, оценивающий, скользнул по тарелкам, по гостям, по Виталику, по Тамаре Павловне.
— А что это у вас тут... диета? — спросил он, указывая тростью на пустую половину стола, где сидела тётя Валя. — Или постный день?
Тамара Павловна вскочила, опрокинув рюмку.
— Ой, здравствуйте! А вы... Мы не знали... Мы бы... Виталик, подвинься! Присаживайтесь, дорогой гость! У нас вот... икорочка, балычок!
Она суетливо начала переставлять тарелки с их края на середину, дрожащими руками хватая деликатесы.
— Не суетитесь, — спокойно, но так, что у всех мурашки по коже пошли, остановил её Глеб Викторович. — Я сыт. А вот почему у вас такое разделение? Это что, кастовая система? Невеста из неприкасаемых?
— Ну что вы, что вы! — залепетал Виталик, пытаясь встать и одновременно застегнуть пиджак на животе. — Просто так вышло... Официанты напутали... Мы сейчас...
— Официанты, говоришь? — Глеб Викторович усмехнулся. Улыбка у него была нехорошая. — А я вот слышал, пока входил, как ты матери поддакивал. Насчёт того, кто тут достоин деликатесов.
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как муха бьётся о стекло.
Глеб Викторович подошёл к тёте Вале, галантно поклонился, поцеловал ей руку.
— Валентина Петровна, моё почтение. Выглядите прекрасно. Простите, что с пустыми руками к столу...
Он коротко кивнул. Один из его людей тут же вышел и через минуту вернулся с огромной корзиной. Там было всё: бутылки с иностранными этикетками, фрукты, коробки конфет. Корзину молча поставили перед тётей Валей и подругами Насти.
— А теперь, — Глеб Викторович повернулся к жениху. — Поговорим о подарках. Я тут приготовил кое-что. Ключи от квартиры. В центре. Три комнаты.
Тамара Павловна ахнула, схватившись за сердце. Глаза её заблестели жадным огнём. Виталик расплылся в улыбке, мгновенно забыв про страх.
— Ой, ну что вы... Это так щедро! Мы так благодарны... — затараторила свекровь. — Виталик, поблагодари! Мы как раз ремонт планировали...
— Погодите, — перебил Глеб. — Я не закончил. Квартира оформлена на Анастасию. Лично на неё. И договор дарения составлен так, что это её личная собственность, не подлежащая разделу при разводе.
Улыбка сползла с лица Тамары Павловны, как тающее мороженое.
— И, кстати, — продолжил Глеб Викторович, — я человек обстоятельный. Привык знать, с кем имею дело. Виталий, у тебя ведь задолженность по алиментам на ребёнка от первого брака? Порядка трёхсот тысяч? И кредит на машину с просрочкой в четыре месяца?
Виталик побледнел до цвета той самой «благородной курицы».
— Откуда... Это ошибка... Я плачу...
— Не ври, — брезгливо бросил Глеб. — Не люблю, когда врут. И когда обманывают — тоже.
Он повернулся к Насте.
— Настенька, я человек старой закалки. Насмотрелся на людей за свою жизнь. Эти тебе не пара. Они тебя съедят и не поморщатся. Уже едят — за твои же деньги. Ты ведь сама икру покупала?
Настя кивнула, глотая подступившие слёзы.
— Вот видишь. Они угощаются твоими деликатесами и при этом называют тебя голью перекатной. Тебе это нужно? Жить с человеком, который не может за тебя постоять? Терпеть его мать, стирать его носки и слушать, как ты им всем обязана?
Настя посмотрела на Виталика. Он стоял растерянный, вспотевший, напуганный. Не мужчина, а недоразумение какое-то. Посмотрела на свекровь, в глазах которой страх боролся с расчётом. На пустые тарелки своих подруг. На спокойное, уверенное лицо дяди Глеба.
И вдруг всё стало так просто и ясно. Словно пелена спала с глаз.
Она медленно сняла с пальца тоненькое золотое колечко. Положила его на край стола, прямо в тарелку с недоеденным жульеном перед Виталиком.
— Приятного аппетита, Виталик. Ты же любишь, когда за чужой счёт.
— Настя! Ты что творишь? — взвизгнула Тамара Павловна. — Из-за какой-то еды? У вас же любовь! Семья!
— Нет у вас семьи, — тихо сказала Настя. — У вас — пищевая цепочка. А я в ней звеном быть не хочу.
Она сняла с головы фату, аккуратно положила её на стул.
— Дядя Глеб, вы меня подвезёте?
— С удовольствием, — улыбнулся тот уже по-доброму, по-отечески. — И тётю Валю с девочками заберём. Поедем в хорошее место, посидим, отца вспомним. У меня в машине места много.
Настя взяла сумочку, подошла к тёте Вале:
— Пойдём, родная. Этот спектакль окончен.
Они выходили из зала под стук собственных каблуков. У выхода Настя обернулась. Виталик сидел, тупо глядя на кольцо в жульене. Тамара Павловна, багровая от злости, что-то яростно шептала на ухо мужу тётки.
— Кстати, — бросил через плечо Глеб Викторович, задержавшись в дверях. — Счёт за банкет я не оплачиваю. Гуляйте, ни в чём себе не отказывайте. Я попрошу администратора, чтобы скидок не делал. У вас, я смотрю, аппетит отменный.
Дверь закрылась за ними.
На улице было свежо. Настя вдохнула полной грудью. Воздух пах осенью и свободой. Чёрный внедорожник мягко урчал мотором у крыльца.
— Насть, — тихо спросила Ленка, усаживаясь на кожаное сиденье. — А как же... Ну, всё это? Свадьба, платье... Что люди скажут?
Настя посмотрела на освещённые окна ресторана, за которыми продолжалась суета. Ей не было жаль ни денег, ни времени, ни платья. Ей было легко — впервые за долгие месяцы.
— Пусть говорят что хотят, — улыбнулась она, впервые за этот день по-настоящему. — Главное, что я вовремя поняла: лучше быть одной, чем рядом с человеком, который тебя не ценит.
— Правильно мыслишь, — кивнул с переднего сиденья Глеб Викторович. — Отец бы тобой гордился.
Машина плавно тронулась, увозя Настю прочь от «Зодиака», курицы под майонезом и чужой, жадной жизни, которая чуть не стала её собственной.
А в ресторане Тамара Павловна уже требовала у официанта контейнеры.
— Не пропадать же добру! — командовала она, сгребая в сумку нарезку со стола.
Деликатесы, за которые, как выяснилось, теперь придётся платить полную цену.
И эта мысль отравляла ей каждый украденный кусок.