— Я нормально, нормально, — бормотала женщина, опираясь на её руку и пытаясь подняться. — Не в первый раз, господь миловал.
Она поднялась медленно, чуть покачиваясь.
Клавдия инстинктивно перехватила её под локоть, проверяя, твёрдо ли стоит на ногах.
— У вас точно не кружится голова? Руки, ноги слушаются? — спросила она, уже на автомате, как в клинике.
— Руки слушаются, ноги тоже, — женщина усмехнулась. — Сердце только глупое, стучит, как у зайца.
Она всё ещё смотрела на Клавдию пристально.
Взгляд то поднимался к глазам, то снова возвращался к подбородку, где проступало знакомое ей одной пятнышко.
— Давайте отойдём, — сказала Клава. — Вас могут задеть, тут машины…
Они дошли до тротуара, прислонились к столбу со светофором.
Мимо текла толпа, кто‑то косился, кто‑то бросал шуточки, кто‑то уже успел забыть, что пару минут назад здесь могло случиться несчастье.
— Как тебя зовут, девочка? — спросила женщина.
— Клавдия, — ответила она. — Просто Клава.
— Просто Клава… — протянула та, словно пробуя имя на вкус. — А отчество-то какое?
Клавдия на секунду замялась.
В обычной жизни такие вопросы никто не задавал.
Но сейчас, после этого пристального взгляда на её подбородок, ей самой стало интересно, к чему всё это идёт.
— Отчество — Андреевна, — сказала она. — А отца я не знаю.
Женщина вздохнула.
Это был вздох одновременно с облегчением и тихой болью.
— Не знаешь, а всё равно на него похожа, — покачала она головой. — И лицо, и родинка.
— Вы… знали его? — спросила Клава, ощущая, как внутри холод от снега медленно сменяется другим — тревогой.
Женщина подняла на неё глаза.
— Знала, — просто сказала она. — Иначе бы не задавала вопросов.
Они замолчали.
Снег лип к ресницам, таял на щёках, стекал в воротник.
Рядом из киоска с шаурмой пахло жареным мясом и пригоревшим лавашем.
Всё было до смешного обыденно — и только этот разговор выбивался из привычной картины мира.
— Расскажите, пожалуйста, — выдохнула Клавдия. — Хоть что‑нибудь.
Женщина всмотрелась в неё внимательнее, будто проверяя, выдержит ли.
— Не здесь, — покачала она головой. — Тут шумно слишком. Не разговор это, выкрикивать то и дело.
— А где?
— Там, где посидеть можно. Чай выпить. Где ты не упадёшь в обморок, — она хрипло усмехнулась. — Пошли.
Она поправила платок, крепче сжала в руке пакет и кивнула в сторону ближайшего двора, где был маленький, не слишком дорогой, но тёплый кафетерий, который знали все местные.
Клавдия пару раз брала там кофе навынос, но никогда не садилась.
Сейчас она пошла за женщиной, как за кем‑то, кто ведёт не столько в кафе, сколько куда‑то вглубь её собственной жизни.
Внутри было душно.
Три столика, стойка с пирожками, телевизор в углу, бормочущий новости.
Они заняли стол у окна.
— Я угощу, — сказала Клава, не желая спорить. — Что будете?
— Чай чёрный. Крепкий, как судьба, — усмехнулась женщина. — Мне много не надо.
Клавдия заказала два чая и по пирожку, больше от стремления занять руки, чем от голода.
Когда она вернулась к столу, женщина уже сняла платок.
Волосы её были почти полностью седыми, собранными в низкий узел, лицо — в мелких морщинках, но глаза оставались живыми, как у молодой.
— Так значит, Клава, — начала она. — Андреевна.
— Да, — кивнула девушка. — А вы… как вас зовут?
— Зовут меня Зора, — сказала женщина. — Так и называй.
Зора сделала глоток чая, поморщилась — обожглась, но виду не подала.
— Я родинку эту когда заметила, — кивнула она на подбородок. - Сразу вспомнила...
Она немного помолчала, выбирая слова.
— Он к нам пришёл мальчишкой почти. Не такой, как наши, городской. Худой, высокий, глаза — как будто смеются, даже когда не до смеха. Упрямый был.
Клавдия слушала, и в ней что‑то замирало.
Она никогда не слышала, чтобы кто‑то так говорил о её отце.
Вообще — чтобы кто‑то говорил о нём как о живом человеке, а не как о туманной тени из прошлого.
— Как он к вам попал? — спросила она.
— Потом расскажу, — мягко отрезала Зора. — Тебе сейчас много сразу нельзя. И так на снегу едва не рассыпалась.
Она сделала ещё глоток, положила ладонь на стол — широкую, с узловатыми пальцами.
— Главное, чтобы ты знала: ты не случайно меня сегодня дернула. И я тебя не случайно увидела.
— Я просто… — начала Клава.
— Нет, — качнула головой Зора. — Просто — это когда мимо прошла. А ты на лёд прыгнула, как безумная. Не за каждую так побежишь.
Клавдия замолчала.
Слова застряли где‑то в горле.
— Я давно его должна была встретить, — продолжила Зора после паузы. — Давным‑давно. Да он всё бежал, всё от своей судьбы уходил. А судьба — она не собака, её не отвяжешь.
Она усмехнулась.
— Теперь вот ты пришла. Вместо него.
— Вы можете хотя бы сказать, — голос Клавдии дрогнул, но она не стала его прятать, — он жив?
Зора посмотрела в чашку, словно ища ответ там.
Потом подняла глаза.
— Это не тот вопрос, с которого надо начинать, девочка, — сказала она тихо. — Сначала надо узнать, кем он был. А потом уже — где он теперь.
В груди у Клавдии что‑то болезненно дёрнулось.
— А мама…
— Мама твоя свою правду тебе рассказывала, — перебила её Зора. — А у правды, знаешь ли, лица разные бывают. У матери — одно. У отца — другое. У табора — третье.
Она наклонилась чуть ближе.
— Я тебе так скажу. Ты его кровь. Ты его родинку носишь на лице, как метку. Значит, у тебя есть право знать.
Клавдия сжала руки в кулаки под столом, чтобы их не было видно.
Чай остыл, пирожки так и остались нетронутыми.
— Скажете? — спросила она почти шёпотом.
Зора долго смотрела на неё, будто решая что‑то внутри себя.
Когда заговорила снова, голос её стал ещё ниже и спокойнее:
— Скажу. Только не за один раз. Это длинная дорога, Клава Андреевна. И ты по ней ещё только первый шаг сделала. Там, на переходе.
Она кивнула в сторону окна, где за стеклом всё так же падал снег.
— А я, — добавила Зора тихо, — свой долг перед ним давно жду, когда отдам.
Клавдия почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Какой долг?
Зора улыбнулась — неожиданно мягко, почти по‑матерински.
— Об этом в другой раз, девочка. Не спеши. Ты сегодня уже одну жизнь спасла. Свою тоже оберегать надо.
Она допила чай до дна, поставила стакан на блюдце с таким звоном, словно ставила точку в разговоре.
— Завтра здесь будешь в это же время? — спросила она.
Клавдия подумала о смене, о графике, о своей «нормальной» жизни — и вдруг поняла, что в первый раз за долгое время готова что‑то в ней подвинуть.
— Буду, — сказала она.
— Тогда и поговорим, — кивнула Зора. — Про твоего отца. Про то, почему ты всё время хочешь уехать. И куда тебе на самом деле надо.
Она поднялась, накинула платок, снова стала частью города — чуть странной, но почти незаметной для остальных фигурой в пёстрой юбке.
А для Клавдии эта женщина уже была ниткой, потянув за которую, она рисковала распустить всю свою прежнюю жизнь.
Дома было тихо.
Такая тишина, в которой слышно, как сосед сверху кладёт ключи на стол.
Клавдия закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и какое‑то время просто стояла, слушая собственное дыхание.
Всё, что произошло за последние пару часов, казалось плохо смонтированным фильмом: снег, машина, рывок, яркая женщина, чай в душной забегаловке, слова про родинку и «он к нам пришёл мальчишкой».
Она сняла куртку, шарф, поставила сапоги к стене, машинально разложила вещи по местам.
Привычные жесты немного успокаивали — как если бы она собирала себя по кусочкам.
Прошла на кухню, поставила чайник.
Сейчас ей нужен был не чай — а повод занять руки, иначе они начинали дрожать.
Телефон лежал на столе экраном вверх.
На нём вспыхнуло уведомление: мама прислала смайлик с кружкой и подписью «не замерзла?».
Клавдия уставилась на сообщение.
Его можно было прочитать как заботу, как попытку быть ближе.
Она взяла телефон, долго держала его в руке, потом всё‑таки нажала зелёную трубку.
— Мам, привет.
— О, доченька, — голос матери потеплел сразу. — Ты уже дома? Как там погода, я новости смотрела, там эти… заносы. Ты будь осторожней.
— Я стараюсь, — сказала Клава. — Мам, мне надо с тобой поговорить.
Пауза была короткой, но ощутимой.
— Что-то случилось? На работе проблемы?
— Нет. То есть… не в этом дело.
Чайник щёлкнул.
Клавдия не пошевелилась.
— Мам, — повторила она, — мне правда нужно с тобой поговорить. Не по телефону.
— Ты меня пугаешь, — вздохнула мать.
— Можно я приеду завтра? Утром.
Снова пауза.
В трубке слышалось, как мама перебирает что‑то на столе, может быть, бумажки или салфетки — она всегда делала что‑то руками, когда нервничала.
— Приезжай, — наконец сказала она. — Я сделаю котлеты. Ты же любишь мои котлеты.
— Люблю, — автоматически ответила Клава.
Они ещё немного поговорили о погоде, о ценах, о соседке, которая «совсем с ума сошла со своими ремонтами».
Мама была в своей обычной тональности — чуть усталой, но тёплой.
Когда разговор закончился, Клавдия долго сидела за столом, глядя в одну точку.
Перед глазами всплывало лицо Зоры — морщинки у глаз, внимательный взгляд, фраза: «Ты его кровь. Ты его родинку носишь на лице, как метку».
Она поднялась, пошла в комнату, достала из нижнего ящика комода старую коробку из‑под обуви.
Коробка пахла пылью и чем‑то сладким, старым — может быть, духами, которые мама давно перестала использовать.
Внутри лежало немного: несколько открыток, детские рисунки, пару пожелтевших фотографий.
Отец был только на одной.
Снимок был не очень удачный: он стоял в тени дерева, свет падал сбоку, закрывая часть лица.
Можно было разглядеть только высокий лоб, немного взлохмаченные волосы и полуулыбку.
На подбородке, если приглядеться, тёмным пятнышком проступало что‑то очень знакомое.
Клавдия провела пальцем по фотографии, хотя понимала, что не почувствует ничего, кроме гладкой бумаги.
— Ты правда… — прошептала она сама себе, — был.
До сих пор отец существовал для неё как абстракция: строка в свидетельстве о рождении, чужая фамилия, редкие фразы матери.
Сегодня, после слов Зоры, он стал ближе — не как человек, а как тайна, которую вдруг признали существующей.
Она убрала фотографию обратно, закрыла коробку и вернулась на кухню.
Чай в кружке уже остыл.
Клавдия сделала глоток, скривилась и вдруг ясно поняла одну вещь: завтра она не сможет просто поговорить с матерью «ни о чём».
Разговор уже случился — сначала на переходе, потом в душной кафешке.
Завтра придётся продолжить его там, где он должен был начаться много лет назад.
Она допила остывший чай до конца, как допивают лекарство с неприятным вкусом, и поставила кружку в раковину.
В окно стучал снег, по стеклу бежали редкие капли.
Город жил своей ночной жизнью.
А у Клавдии впервые за долгое время появилась надежда, которую она боялась и ждала одновременно.
продолжение