Я — буферная зона в войне, которую сама же и развязала, когда из самых лучших побуждений привезла к себе маму. Моя мама, Лидия Петровна, осталась одна в обветшалой двухкомнатной квартире на пятом этаже без лифта. Ей становилось всё тяжелее. Говорить о доме престарелых я не могла — это было бы предательством в наших семейных понятиях. Решение виделось одно: забрать её к себе.
Но мы живём в трёхкомнатной хрущёвке. Комнаты у меня с мужем, общая гостиная и у нашей пятнадцатилетней дочери Ани. Муж нахмурился, но согласился: «Что поделать, надо». Аня вспыхнула: «Где я буду? Я не хочу спать в зале!». Я уговаривала: «Это временно, бабушке трудно, она родная, надо помочь. Ты же взрослая и добрая». Взрослая и добрая — это был мой манипулятивный крючок, на который она, в конце концов, попала. Со слезами она освободила свою розовую «крепость» с плакатами и мишками, переехав на диван в гостиную, которая теперь была прихожей, столовой, её спальней и местом наших семейных посиделок.
Первые недели шла «притирка». Мама благодарила, Аня хмурилась. Потом благодарность стала иссякать, а хмурость перерастать в молчаливый протест. Конфликт разгорелся из-за пустяка — закрытой двери в гостиную.
— Лена, зайди ко мне, — позвала мама вечером, когда я вернулась с работы. — Надо поговорить.
Она сидела на кровати в Аниной бывшей комнате, теперь заставленной её сервантом и иконами.
— Эта девочка совсем распустилась. Хамит. Я сегодня зашла в зал попросить стакан воды, а она дверь передо мной захлопнула! Мол, не мешай. Я в своём доме, что ли, ходить не могу? Внучка должна уважать старость!
Я вышла, и тут же налетела Аня, с глазами, полными слёз:
— Мама, я больше не могу! Она постоянно заходит! У меня нет ни одной своей минуты! Я переодеваюсь — она заходит! Я учусь — она включает телевизор на всю громкость! А когда я закрываюсь, она звонит всем тётям и жалуется, что я её выгоняю из общего пространства! Это МОЁ пространство? Его вообще нет!
Я пыталась быть миротворцем.
— Анечка, бабушка старая, ей одиноко, она хочет общения.
— А я что, не человек? Мне что, не нужно побыть одной? Ты всю мою жизнь отдала ей! Ты разрушила всё! — выкрикнула она и захлопнулась в ванной.
Я стояла в коридоре, разрываясь на части. Голос матери звучал в ушах: «Я тебя родила, выкормила, а теперь на старости лет мне от твоего ребёнка хамство терпеть?». И голос дочери: «Ты всегда на её стороне! Ты выбрала её!».
Война шла на моей территории. Муж старался не лезть, говоря: «Решай сама, это твоя мама». Но его раздражение росло. Аня стала позже приходить из школы, почти перестала разговаривать. Мама болела — то давление, то сердце, и каждый приступ был немым укором: «Вот до чего меня доводят».
Прозрение пришло с неожиданной стороны. Я зашла как-то днём домой за документами и застала маму одну. Она не плакала. Она сидела у окна в Аниной бывшей комнате и смотрела на детскую площадку. На её лице была глубокая, всепоглощающая тоска. И я вдруг отчётливо поняла: она тоже несчастна. Она не тиран. Она — потерянный, испуганный человек, который в чужом, тесном мире пытается отвоевать хоть каплю контроля и уважения, как умеет: через жалобы и манипуляции. И она видит во внучке не личность, а дерзкого подростка, который отнимает у её дочки внимание.
А потом я заглянула в «дневник», который Аня забыла на столе. Не сборник тайн, а чёрный юмор. Нарисован комикс: «Моя жизнь». Девушка на диване, вокруг которой ходят великаны с телевизором и советами. Подпись: «Невидимка в собственном доме». И ниже: «Мама, где я?».
В ту ночь я не спала. Я задала себе тот самый вопрос: кого защищать? И ответ был ужасен: никого. Потому что, защищая одну сторону, я автоматически нападаю на другую. Моя роль была не в том, чтобы быть судьёй, а в том, чтобы быть архитектором. А архитектор из трёхкомнатной квартиры сделал ад.
Я собрала семейный совет. Не для обвинений, а для объявления решения.
— Мы все несчастны, — начала я. — И я виновата. Я не подумала о том, как мы БУДЕМ жить. Теперь думаю. Вот план.
План был прост и радикален. Мы не могли добавить метры, но могли перераспределить их с уважением ко всем.
- Зонирование гостиной. Мы с мужем покупаем плотную, высокую ширму и хороший раскладной диван. За этой ширмой — непроходимая территория Ани. Её кровать, её стол, её тумбочка. Никто не имеет права заходить туда без стука и приглашения.
- Права бабушки. Её комната — её неприкосновенная территория. Но общее пространство (кухня, часть гостиной) — зона общих правил. С 16:00 до 19:00 — «тихий час» для учёбы Ани. ТВ-шоу можно смотреть на телефоне в наушниках или в её комнате.
- Мой долг. Я перестаю быть посредником. Все претензии — только на общем собрании раз в неделю. Никаких жалоб втихую.
Аня смотрела на меня впервые за месяцы без ненависти. Мама бурчала: «Какие-то замки...». Но согласилась. Она устала от войны не меньше нас.
Это сработало не сразу. Но сработало. Когда у Ани появилась ВИДИМАЯ граница, её агрессия сошла на нет. Она даже стала иногда за ширмой пить чай с бабушкой — но по своему желанию. Мама, получив чёткие правила, успокоилась. Ей стало меньше чего бояться — хаоса, неуважения. Ей стало ясно, где её власть, а где — нет.
Я не защитила ни дочь, ни мать в том смысле, чтобы оправдать одну перед другой. Я защитила их друг от друга. И главное — я защитила их право на личное пространство и покой, которые важнее, чем просто квадратные метры.
Вопросы читателям:
- Кто, на ваш взгляд, больше страдал в этой ситуации: дочь, потерявшая личное пространство, или бабушка, чувствующая себя нежеланным гостем?
- Возможен ли компромисс в такой ситуации, или это всегда будет «война всех против всех»?
- Как вы считаете, должны ли дети (подростки) нести жертвы ради комфорта престарелых родственников? Если да, то в каких пределах?
Читайте также: