Часть 1. МУЖЧИНА ДОЛЖЕН ОТДЫХАТЬ
Анна задержалась в дверном проеме, прислушиваясь. Из спальни доносился низкий, монотонный гул голоса. Этот особый, чуть плаксивый, обиженный тон, который появлялся у Максима только в одном случае.
Она медленно прошла на кухню, поставила чайник. Ложка звонко упала в раковину, и она вздрогнула. Потом послышались шаги. Он вышел, не глядя на нее, прошел в гостиную и взял со стола ключи от машины.
— Я к маме, — бросил он в пространство. — Мне надо остыть.
Дверь захлопнулась.
Анна не двигалась. Она смотрела на пузырьки воздуха, бегущие вверх в стеклянном чайнике, и ждала. Ровно пятнадцать минут. Ровно столько, сколько нужно, чтобы доехать до ухоженной девятиэтажки в спальном районе, подняться на лифте, сесть за кухонный стол и начать.
И телефон завибрировал. На экране всплыло имя — Людмила Петровна.
Анна сделала глубокий вдох и поднесла трубку к уху.
— Алло, — голос ее был неестественно ровным.
— Анечка, привет. Я Максимку тут успокаиваю. — Голос Людмилы Петровны был медовым, но в нем уже чувствовалась стальная струна. — Рассказывай, что опять случилось. Он такой расстроенный приехал, бедный мой мальчик.
«Мальчик. Ему тридцать семь», — молнией пронеслось в голове у Анны.
— Да ничего страшного, бытовуха. Он хотел на рыбалку с друзьями на все выходные, а у нас годовщина свадьбы. Ужин забронирован.
— Ну, и что такого? — Людмила Петровна сделала паузу для драматического эффекта. — Мужчина должен отдыхать, сбрасывать напряжение. Можно и перенести. Ты должна его понимать, Анна. Он кормилец, он устает.
Каждый раз один и тот же сценарий. Ее чувства, ее обида, ее право на что-то — растворялись в этом «должна понимать». Она была не женой, а функцией.
— Я понимаю, что он устает, — тихо сказала Анна. — Но я тоже работаю. И я ждала этот вечер.
— Ждала, ждала… — вздохнула свекровь. — Брак — это не романтика, Анечка. Это умение уступать. Посмотри на меня. Я с отцом Максима сорок лет прожила, и ни разу не позволила ему уйти из дома обиженным. Всегда находила слова.
Анна сжала телефон так, что пальцы побелели. Она знала историю отца Максима. Тихий, затюканный мужчина, сбегавший в гараж от всего на свете.
— Я не выгоняла его, он сам ушел.
— Потому что не нашла нужных слов! — отрезала Людмила Петровна. И тон ее стал жестче, наставительнее. — Он говорит, ты вообще кричала. Это недопустимо. Ты должна быть ему тихой гаванью. Он же весь разнервничался.
Диалог длился еще десять минут. Десять минут односторонних обвинений, приправленных сладкими вкраплениями «я же как родной тебе говорю» и «мужчинам это важно». Анна почти не отвечала. Она смотрела в окно на темнеющее небо и думала, что эта ситуация — как замкнутый круг. Их двое — против нее одной. Всегда.
Когда звонок закончился, в квартире повисла гнетущая тишина. Анна налила чай, но пить не стала. Она обвела взглядом уютную гостиную, которую создавала своими руками, увидела их общую фотографию в рамке — счастливые, на море.
И вдруг в этой тишине что-то поменялось. Страх, растерянность, желание оправдаться — куда-то ушли. Их место заняла ясность. Она устала быть участницей этого спектакля, где у нее всегда роль злодейки
Часть 2. ВЫ — КОМАНДА
Через два часа вернулся Максим. Он зашел с видом мученика, чуть помягчевший после материнской терапии. Бросил ключи на тумбу.
— Ну что? Поговорили с мамой? — спросил он, разуваясь. В его голосе звучала уверенность, что нотация возымела действие.
— Да, поговорили, — спокойно ответила Анна. Она сидела в кресле с той же чашкой холодного чая.
— И что скажешь? — он подошел, ожидая извинений, привычного примирения.
Анна подняла на него глаза. Без слез, без упрека. Просто смотрела.
— Я скажу, что это было в последний раз.
— Что? — он не понял.
— Это был последний раз, Максим, когда ты бежишь жаловаться маме. Последний раз, когда я выслушиваю, какая я плохая жена. Последний раз, когда в нашем споре нас трое.
Он скептически хмыкнул:
— Опять начинаешь? Мама просто хотела помочь.
— Нет, — тихо, но очень четко сказала Анна. — Мама хотела контролировать. А ты хотел, чтобы она меня перевоспитала под твой комфорт. Вы — команда. А я в этой команде — вратарь, в которого летят мячи с двух сторон.
— Ты несешь чушь! Она нас любит!
— Любит тебя, — поправила Анна. — Меня она воспитывает. И знаешь что? Моим воспитанием больше никто, кроме меня самой, заниматься не будет.
Максим замер. Он ждал слез, истерики — всего, что можно было бы рассказать маме: «Знаешь, что она вытворяет!». Но перед ним была спокойная, твердая женщина. Незнакомая.
— И что это значит? — спросил он, уже без прежней уверенности.
— Это значит, что с завтрашнего дня ты решаешь наши проблемы со мной. Либо находим слова друг для друга. Либо молчим и остываем вместе. Но третьего — звонка маме — больше не будет. Если он повторится, — она сделала паузу, давая словам вес, — ты будешь решать все проблемы уже без меня. Окончательно.
Она встала, отнесла чашку в раковину и пошла в спальню. У порога обернулась.
— Ужин на годовщину я не отменяла. Решай, будешь ли ты там. Но если придешь — давай поговорим. Только мы вдвоем.
Дверь в спальню закрылась негромко, но очень четко.
Максим остался стоять один в центре гостиной, в полной тишине. В тишине, которую не с кем было обсудить. Телефон в его кармане внезапно показался раскаленным железом. Он потянулся было к нему, но рука замерла в воздухе.
Впервые за много лет он остался наедине со своей обидой. И с мыслью, что, возможно, чтобы сохранить свой брак, ему придется наконец-то повзрослеть. И сделать выбор. Между мамой, которая всегда на его стороне, и женой, которая хочет быть на его стороне, но в своей собственной, взрослой жизни.
А за дверью Анна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, впервые за долгое время не плакала. Она просто дышала. Она установила границу. И это был только первый, самый трудный шаг.