Часть 1. ТРУСЛИВОЕ СПОКОЙСТВИЕ
Я смотрела, как Лера, моя шестнадцатилетняя дочь, молча собирала разбросанные по полу вещи из своего портфеля. Ее губы были плотно сжаты, в глазах — не детская, ледяная обида.
— Мам, — ее голос был тихим, без тени дрожи. — Я больше здесь жить не буду. Или она, или я.
«Она» — это Алина, дочь моего мужа Максима от первого брака. Двадцать два года, чувство вседозволенности и глубокая, как колодец, неприязнь ко мне. И к Лере за компанию.
Дверь в комнату распахнулась. Вошел Максим, его лицо было бледным от только что отгремевшего скандала.
— Ну что, успокоил принцессу? — спросила я, не оборачиваясь. Раньше в моем голосе в такие моменты звучала усталость. Теперь — только металл.
— Катя, не начинай. Они обе разошлись. Алина не хотела, это случайность.
Случайность. Мое любимое слово в его исполнении. Случайно Алина взяла мое новое платье на свидание и вернула его с пятном вина. Случайно его сын Игорь «забыл» ноутбук в нашей спальне, а потом обвинил меня в попытке копаться в его вещах. Случайно они приходили, когда хотели, ели то, что я готовила для нас, и уходили, оставляя после себя чувство, что мы с Лерой — незваные гости.
— Максим, — я повернулась к нему. — Твоя дочь назвала мою дочь выскочкой и нищенкой. Потом вырвала у нее из рук наушники — те, на которые Лера копила три месяца! — и швырнула их в аквариум. Это что, тоже случайный жест доброй воли?
Он провел рукой по лицу, его привычный жест беспомощности. Жест, который когда-то вызывал во мне желание защитить его. Теперь он вызывал лишь тошноту.
— Катя, она не хотела… Она просто вспылила. Лера могла бы и уступить, она же младше. Алина переживает из-за сессии…
— А Лера не переживает из-за ЕГЭ? Она не переживает, что в этом доме ее мать — служанка, а она сама — человек второго сорта? — голос мой начал срываться, но я взяла себя в руки. Я научилась этому за пять лет брака. — Ты наказал Алину? Хотя бы просто сказал, что она не права?
Он не смотрел на меня. Смотрел в окно, на дождь.
— Что я могу сделать? Она взрослая. Если я буду давить, она вообще перестанет приходить. Ты хочешь, чтобы я потерял своих детей?
Старая, заезженная пластинка. Мантра нашего брака. «Ты сильная, ты справишься, а они ранимые, им нужно время».
— Ты не потеряешь их, Максим. Ты потеряешь нас. Сегодня ты, не разобравшись, отчитал Леру за «провокацию». Ты встал на сторону той, кто унизила ее в ее же доме. Ты защитил не справедливость, не семью. Ты защитил свое спокойствие. Трусливое, гнилое спокойствие.
Он наконец взглянул на меня, и в его глазах мелькнул страх. Не за меня — за привычный порядок вещей.
— Это не трусость! Это попытка сохранить мир в семье! Ты что, хочешь, чтобы я устроил им разборки? Алина — моя кровь.
— А мы что? — спросила я тихо. — Чужая? Наемный персонал? Максим, наш дом превратился в проходной двор, где твои взрослые дети — хозяева, а мы с Лерой — терпеливая обслуга. Я терпела хамство, пренебрежение, нарушение всех границ. Я молчала, когда они говорили, что «жизнь папы пошла под откос после развода». Я отдавала свои вещи, свои силы, свое достоинство. Потому что верила, что это — цена за твое счастье. За наше будущее.
Я сделала шаг к нему.
— Но есть вещи, которые нельзя купить. Ее достоинство — не разменная монета для твоего перемирия с взрослыми, обиженными на жизнь детьми. Ты сегодня сделал выбор. Ты выбрал путь наименьшего сопротивления. Ты выбрал их солидарность против меня.
Часть 2. УЛЬТИМАТУМ
Лера вышла из своей комнаты с рюкзаком. Она стояла рядом, моя тихая, умная девочка, и смотрела на Максима без тени надежды. Этот взгляд стал для меня последней каплей.
— Лера собирает вещи. Я отвезу ее к маме. На неопределенный срок.
— Катя, это абсурд! Из-за какой-то детской ссоры?
— Это не ссора, — перебила я его. — Это точка невозврата. Ты перешел черту, которую я сама же и нарисовала, разрешая тебе все. Больше — нет.
— И что ты хочешь? Ультиматум? — в его голосе зазвучали знакомые нотки раздражения. Он не верил, что я могу сломать этот паттерн.
— Да, — сказала я просто. — Ультиматум. Они или мы. Но не в том смысле, что ты запрещаешь им приходить. А в том, что ты наконец-то становишься хозяином в этом доме. Твои взрослые дети — гости. Уважительные гости. Их права заканчиваются там, где начинаются права меня и Леры. Алина придет и перед Лерой извинится. И передо мной. Ты установишь правила: звонок за час, уважительное общение, никаких рейдов на мои вещи и оскорблений в адрес моей дочери. И ты — ты, Максим — будешь эти правила обеспечивать. Не я. Не моя «понимающая» улыбка. Ты.
Он смотрел на меня, будто видел впервые. В его глазах метались страх, злость, растерянность.
— Ты… ты шантажируешь меня? Своим уходом?
— Нет, — я взяла Лерину сумку. — Я даю тебе шанс. Последний. Выбрать, на чьей ты стороне. На стороне трусливого миротворчества, где всегда виноват тот, кто слабее? Или на стороне семьи, которую ты же и должен был защищать все эти годы.
Мы вышли в прихожую. Дождь не утихал.
— Я не могу их так поставить перед фактом, — глухо проговорил он из гостиной.
Я уже взялась за ручку двери.
— Значит, твой выбор сделан. Когда решишься на другой — знаешь, где нас искать.
Дверь закрылась за нами с глухим щелчком. В лифте Лера молча взяла меня за руку. Ее пальцы были холодными. Мы вышли на улицу, под холодный, чистый дождь, смывавший с меня годы липкой, унизительной лжи под названием «терпение».