Есть в истории народы, которым выпала удивительная и немного грустная участь — быть «вечными гостями». В России их называли «немцами», «фашистами» и «фрицами». В Германии, на их исторической родине, их окрестили «русаками». Они — русские немцы. Люди, застрявшие между двумя мирами, двумя культурами и двумя языками.
Их история — это не просто хроника миграции. Это эпос о надеждах, предательстве, выживании и поиске дома, который, кажется, всегда где-то там, за горизонтом. Два миллиона человек, совершивших путешествие из поволжских степей в аккуратные немецкие городки, привезли с собой не только чемоданы с пожитками, но и уникальный менталитет, в котором немецкий порядок (Ordnung) причудливо переплелся с широкой русской душой и советской закалкой.
Давайте попробуем разобраться в этой драме, где Екатерина II раздает земли, Сталин подписывает приговоры, а Гельмут Коль открывает ворота, не подозревая, что вместе с трудолюбивыми бюргерами к нему приедет и частичка «лихих девяностых».
Зов императрицы: начало большого пути
Все началось с женщины, которая сама была идеальным примером успешной интеграции. София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, ставшая русской императрицей Екатериной II, посмотрела на бескрайние и пустые просторы Поволжья и решила: здесь нужен хозяин.
В 1763 году она издала манифест, приглашающий иностранцев селиться в России. Условия были царские: бесплатная земля, освобождение от налогов на 30 лет, свобода вероисповедания и — самое сладкое — освобождение от рекрутской повинности. Для европейцев, уставших от тесноты, войн и религиозных гонений, это звучало как приглашение в рай.
И они поехали. Тысячи крестьян из раздробленных германских княжеств двинулись на восток. Они везли с собой свои плуги, свои Библии и свою культуру. Посреди дикой степи выросли аккуратные деревни с названиями вроде Цюрих, Базель или Гнаденфлюр. Они строили кирпичные дома, мостили улицы и выращивали урожаи там, где раньше рос только ковыль.
Немцы жили замкнуто. Они не смешивались с местным населением, сохраняли язык (старомодный диалект, который в самой Германии уже начали забывать) и веру. Это были островки Европы в русском море. Империя их берегла как ценный ресурс, как пример для подражания ленивым русским мужикам. Но идиллия не могла длиться вечно.
Красное колесо: от привилегий к расстрелам
Первый звоночек прозвенел в Первую мировую. Когда Россия воевала с кайзеровской Германией, на своих немцев начали коситься. «Шпионы», «предатели» — шептали в очередях. Были погромы, были попытки отнять землю. Но настоящий ад начался при большевиках.
Сначала советская власть даже поиграла в автономию. Была создана АССР Немцев Поволжья — образцово-показательная республика, где трактора работали исправно, а свиньи были толще, чем в соседних колхозах. Но потом пришла коллективизация. Трудолюбивые немецкие фермеры мгновенно превратились в «кулаков». Их раскулачивали, ссылали, морили голодом.
А потом наступил 1941 год.
Как только Гитлер напал на СССР, судьба советских немцев была решена. Сталин не стал разбираться, кто за кого. 28 августа 1941 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР. В нем говорилось, что среди поволжских немцев якобы скрываются «тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов». Это была ложь, но она стала приговором.
В 24 часа людей выгнали из домов. Им разрешили взять только то, что можно унести в руках. Скот, мебель, дома, могилы предков — всё осталось. Их погрузили в товарные вагоны, в скотовозы, и повезли в Сибирь и Казахстан.
Это была не эвакуация, это была депортация в никуда. Людей высаживали в голой степи или в глухой тайге. «Живите как хотите». Мужчин (и многих женщин) забрали в Трудармию — фактически, в места заключения, где они уходили из жизни от лишений и тяжкого труда на лесоповалах и рудниках, огороженные колючей проволокой.
После войны выжившим не разрешили вернуться домой. На них поставили клеймо «спецпоселенцы». Они должны были регулярно отмечаться в комендатуре. За выезд к родственникам в соседнее село — 20 лет каторги.
Виктор Лихтенберг, родившийся в Казахстане уже после войны, вспоминает: «Фашистом обзывали. Я дрался, доказывал, что я свой, но это ни к чему не приводило». Быть немцем в СССР означало быть человеком второго сорта. Скрывать национальность, менять фамилии, забывать язык. Это была травма целого поколения.
Чемоданное настроение
Шли годы. Режим смягчился. Спецпоселения отменили, но Республику немцев Поволжья не восстановили. Немцы рассеялись по Казахстану, Сибири, Средней Азии. Они работали, растили детей, но чувствовали: это не их дом.
А потом рухнул Железный занавес. И Гельмут Коль, канцлер ФРГ, сделал ход конем. Он пригласил всех этнических немцев вернуться на историческую родину. «Поздние переселенцы» (Spätaussiedler) — так их назвали в законе.
Это было похоже на открытие шлюзов. В конце 80-х и в 90-е годы началось великое переселение народов. Люди продавали квартиры за бесценок, бросали всё и ехали в «сказочную Германию», о которой знали только по рассказам бабушек или картинкам в журналах.
Ехали не только из-за колбасы (хотя и из-за нее тоже — в Союзе царил дефицит). Ехали за безопасностью, за будущим для детей, за чувством собственного достоинства. Ехали, потому что в России они устали быть «фрицами».
Добро пожаловать в Фатерланд?
Первым, что видели переселенцы на земле предков, был лагерь Фридланд. Место легендарное. Через эти бараки прошли миллионы. Здесь новоприбывших регистрировали, кормили и... переименовывали.
Это был символический ритуал. Иван становился Йоханном, Андрей — Андреасом, а какой-нибудь Степан с радостью превращался в Штефана. Бесплатно и быстро. Избавлялись от отчеств, которые в Германии не нужны. Казалось, вот она, новая жизнь: чистый лист, новое имя, европейский паспорт.
Государство действительно помогало. Пособия, языковые курсы, социальное жилье. Ольга Шрейбер, приехавшая уже в 2017 году, была поражена: «Ощущение, что государство не оставит». После нестабильности постсоветской жизни немецкая социальная система казалась периной безопасности.
Но эйфория быстро проходила. И начиналась суровая реальность.
Колбасная эмиграция и культурный шок
Оказалось, что быть немцем по паспорту и немцем по менталитету — это две большие разницы.
Советские немцы привезли с собой привычки, которые повергали коренных бюргеров в шок. Шумные застолья до утра? В Германии принято вызывать полицию после 22:00. Разборки «по понятиям»? Здесь за это судят. Спортивные костюмы в качестве повседневной одежды? Ну, вы поняли.
Виктор Лихтенберг вспоминает свои первые дни рождения в Берлине: водка рекой, песни Вики Цыгановой на балконе, соседи в ужасе. «Либо пей с нами, либо будут неприятности», — такой была логика. Потребовалось время, чтобы понять: здесь так не принято.
Но главной проблемой стал язык. Диалект, на котором говорили бабушки в Казахстане, устарел лет на двести. А молодежь зачастую вообще не знала немецкого. В итоге «немцы» оказались в Германии безъязыкими. Их дипломы — инженеров, врачей, учителей — не признавали. Советский «вышак» здесь не котировался.
Люди, которые на родине были уважаемыми специалистами, вынуждены были идти на стройку, в уборщики, в таксисты. Или садиться на социальное пособие. Это был удар по самолюбию, который многие так и не пережили. Мужчины искали утешение в пагубных привычках, семьи распадались. Фрустрация стала главной болезнью диаспоры.
«Русское» гетто
В ответ на отторжение среды переселенцы начали кучковаться. Появились районы, где немецкую речь услышишь реже, чем русскую. Берлинский Марцан, районы в Штутгарте или Кёльне.
Это был феномен «русского гетто», хотя жили там немцы. Здесь открылись свои магазины — те самые «Mix Markt» и прочие, где пахло копченой рыбой, продавались пельмени, гречка, сгущенка и «Советское шампанское». Здесь можно было починить машину у «своего» мастера, подстричься у «своей» парикмахерши и, главное, поговорить по душам, не ломая язык о немецкую грамматику.
Сформировалась уникальная субкультура. Они называют себя «русаками». Для местных они — русские. Для оставшихся в России — немцы. Они смотрят российское ТВ, слушают шансон или русскую попсу, но при этом ездят на «Мерседесах» и получают евро.
И, к сожалению, в 90-е годы за этой диаспорой закрепилась дурная слава. «Русская мафия», рэкет, незаконные вещества. Безработная молодежь, вырванная из привычной среды и не нашедшая себя в новой, часто шла по кривой дорожке. Немцы смотрели на это с ужасом и подтверждали свои стереотипы: «Мы звали братьев, а приехали бандиты».
Политическое пробуждение: дело Лизы
Долгое время русские немцы были политически пассивны. Они голосовали за партию Гельмута Коля (ХДС) просто из благодарности. «Коль нас позвал, мы за него».
Но потом пришла Ангела Меркель, а с ней — миграционный кризис 2015 года.
Когда в Германию хлынул миллион беженцев с Ближнего Востока, русские немцы почувствовали себя обманутыми. «Мы, немцы, должны были годами доказывать свое право на въезд, сдавать экзамены, унижаться в очередях. А эти просто перешли границу — и им дают жилье, пособия и плюшевых мишек!» — такое мнение можно было услышать на каждой кухне в Марцане.
Ревность. Обида. И страх. Страх потерять тот стабильный мирок, который они с таким трудом построили. Советские немцы, несмотря на жизнь в Европе, остались консерваторами. Однополые браки, толерантность, мультикультурализм — всё это было им чуждо. Они хотели «старую добрую Германию», порядок и безопасность.
Искрой, которая взорвала бочку с порохом, стало «Дело девочки Лизы».
В январе 2016 года 13-летняя Лиза, дочь переселенцев из Берлина, пропала на сутки. Вернувшись, она рассказала, что ее похитили и совершили над ней насилие мигранты-арабы. Полиция позже выяснила, что девочка всё выдумала (она пряталась у друга, боясь наказания за прогулы). Но было поздно.
Русское сообщество взорвалось. Соцсети, подогреваемые российским телевидением, закипели. На улицы вышли тысячи людей. Это были самые массовые протесты русских немцев в истории. Они требовали защиты, они кричали «Меркель должна уйти».
Именно тогда на эту группу обратила внимание партия «Альтернатива для Германии» (АдГ). Правые популисты, выступающие против мигрантов и за традиционные ценности. Они заговорили с «русаками» на одном языке. Буквально — начали печатать листовки на русском.
«АдГ — единственная партия, которая нас слышит», — говорит Лена Роон, активистка из Нюрнберга. И многие с ней согласны. На выборах в Бундестаг в районах компактного проживания переселенцев АдГ получает рекордные проценты. Ирония судьбы: люди, сами бывшие мигрантами, голосуют за партию, которая не любит мигрантов. Но они видят в этом другую логику: «Мы свои, мы вернулись домой, а они — чужие».
Эпилог: мост или остров?
Кто же они сегодня, спустя 30 лет после Великой волны?
Они очень разные. Старшее поколение все еще живет прошлым, пересматривая советские фильмы и ругая немецкую распущенность. Среднее — пашет на двух работах, строит дома и пытается обеспечить детям будущее. А молодежь... Молодежь становится просто немцами. Александр Грюнер, приехавший подростком, держит модное кафе в Берлине, его дети говорят по-немецки без акцента, но ездят на каникулы в Одессу.
Русские немцы — это уникальный исторический эксперимент. Попытка пересадить старое дерево на новую почву. Оно прижилось, но плоды на нем растут необычные.
Они стали мостом между двумя мирами, хотя сами часто чувствуют себя островом. Они научили немцев есть пельмени и сметану, а сами научились сортировать мусор и платить страховки. И пусть они до сих пор иногда чувствуют себя чужими среди своих, они доказали главное: даже если история перемалывает тебя жерновами репрессий и депортаций, можно выжить, сохранить себя и построить дом. Пусть даже в этом доме на одной полке стоят Гёте и Пушкин, а в холодильнике — баварские сосиски и банка соленых огурцов.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также просим вас подписаться на другие наши каналы:
Майндхакер - психология для жизни: как противостоять манипуляциям, строить здоровые отношения и лучше понимать свои эмоции.
Вкус веков и дней - от древних рецептов до современных хитов. Мы не только расскажем, что ели великие завоеватели или пассажиры «Титаника», но и дадим подробные рецепты этих блюд, чтобы вы смогли приготовить их на своей кухне.
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера