Ключ в замке поворачивается так, будто это её замок.
Алина замирает с пакетом творога в руках — как с уликой. Ей даже голову поднимать не надо: она по звуку уже различает, где «их» ключ, а где «тот самый», с брелоком в виде золотого сердечка, которое Вера Павловна обожает крутить в пальцах.
На кухонном столе разложены чеки: «Леруа», «МВидео», «Кухни на заказ». Сверху, как вишенка на торте без крема, лежит квитанция: «Перевод. 800 000». Не от них.
Дверь хлопает.
— Я не напугала? — голос у Веры Павловны бодрый, как у человека, который за чужие деньги успевает жить быстрее всех. — Я мимо ехала, думаю, зайду. Вижу, свет горит.
Она идёт прямо к холодильнику, как к родной тумбочке. Открывает.
— Так. А где нормальное масло? — говорит она спокойно, не оборачиваясь. — Кирилл что, опять ест эту вашу фитнес-намазку?
Алина кладёт творог на край раковины. Руки заняты — значит, можно не жестикулировать. Значит, можно не выдать себя.
— Масло есть. Внизу. В контейнере, — отвечает она ровно. — Мы берём то, которое без запаха. Нам так вкуснее.
— Нам, — повторяет Вера Павловна. — Хорошее слово. Удобное. Нам так вкуснее, нам так надо, нам так хочется. А платить кто? Тоже нам?
Алина молчит. Потому что если открыть рот — вылетит не слово, а что-то более тяжёлое. И потом это не запихнёшь обратно.
Из комнаты доносится голос Кирилла:
— Мам, ты уже тут?
— Я уже тут, — отвечает Вера Павловна и закрывает холодильник с той же уверенностью, с какой закрывает чужие разговоры. — Я сейчас.
Она снимает пальто, как хозяйка, которая пришла «посмотреть, как вы тут устроились». И как будто это не просто «посмотреть». Это инспекция.
Алина смотрит на стол. На чеки. На квитанцию. И думает: вот же он — ремонт. Красивый. Дорогой. И такой липкий, как варенье, которое пролили на ковёр.
Всё начинается с её улыбки. Такой, от которой сначала тепло, а потом думаешь: не слишком ли тепло — как в автобусе летом, когда уже нечем дышать.
Вера Павловна зовёт их «на чай». На стол ставит нарезку: сыр дорогой, колбаса в тонких кружочках, виноград без косточек, мандарины, орехи в маленькой пиалке — как в ресторане. Кирилл смеётся:
— Мам, ты как на приём.
— А что, нельзя по-человечески? — отвечает она. — Я радуюсь. У меня сын взрослый. Квартира своя. Семья. Я радуюсь.
Алина глотает чай. Обычный, пакетик. Но ощущение — будто пьёт что-то с привкусом сделки.
— Я к чему, дети, — Вера Павловна кладёт ладонь на стол, будто ставит печать. — Ипотека у вас такая, что волосы дыбом встают. А у меня лежат деньги. Я копила. Не на гроб — мне гроб не интересен. Мне интересны вы.
Кирилл сразу оживает. Он вообще оживает, когда появляется возможность «не напрягаться». Это у него талант.
— Мам, ты серьёзно?
— Я похожа на человека, который шутит про восемьсот тысяч? — Вера Павловна поднимает бровь. — Это первый взнос. Нормальный. Чтобы вы не жили как студенты до пенсии.
Алина в этот момент думает про кухню. Про то, что у них сейчас плита, которая включается через раз, и кран капает так, будто считает секунды их молодости. И ещё думает: деньги чужие, но квартира своя. Звучит же красиво.
— Мы… — начинает она.
Кирилл перебивает:
— Спасибо, мам. Ты нас выручаешь.
Вера Павловна кивает — как будто она не «выручает», а покупает акции.
— Только сразу договоримся, — говорит она мягко. — Я не лезу. Я просто рядом. Понимаете? Я просто рядом.
«Просто рядом» звучит так, будто тебе на шее завязали шарфик. Красивый. Шёлковый. И вроде не душит. Пока.
Алина кивает. Она даже улыбается. Она правда благодарна. И правда рада. И правда не читает мелкий шрифт.
Первые «советы» идут мило, как открытки.
— Машину, если берёте, ставьте не во двор, а на платную, — говорит Вера Павловна. — Во дворе дети, царапнут — потом плакать.
— Мы пока без машины, — отвечает Алина.
— Пока, — повторяет Вера Павловна. — Слушай, я же говорю как лучше. Кстати, диван берите не светлый. Светлый диван — это как белые кеды у мужчины после сорока. Смешно и жалко.
Кирилл смеётся:
— Мам, ну ты даёшь.
Алина тоже улыбается. Потому что вроде смешно. И потому что Кирилл улыбается. И потому что деньги уже ушли в банк, и теперь улыбка — как способ не думать.
Потом Вера Павловна присылает ссылку на диван.
Потом ещё одну.
Потом пишет: «Этот лучше, у него механизм надёжный».
Потом звонит в одиннадцать вечера:
— Вы заказали? Я просто переживаю, там акция, а вы как обычно тянете.
Алина лежит в постели, телефон светит в лицо. Кирилл ворчит:
— Ответь ей. Она же волнуется.
— Она волнуется, — повторяет Алина тихо. — Сильно. Прямо как будто ей на этом диване спать.
Кирилл не слышит. Или делает вид, что не слышит.
Через месяц появляется «право голоса». Оформленное, как правило, одной фразой.
— Я же вложилась.
Сначала это звучит почти шуткой.
— Алина, почему вы взяли плитку такую мелкую? — Вера Павловна стоит в коридоре, рассматривает образцы. — Она же вся в швах. Это потом мыть — замучаетесь.
— Нам нравится, — отвечает Алина.
— Нам, — опять повторяет Вера Павловна и делает паузу. — Я же вложилась. Мне не всё равно.
Кирилл тут же сглаживает:
— Мам, ну не заводись. Мы уже выбрали. Алина долго искала.
— Я не завожусь, — спокойно говорит Вера Павловна. — Я участвую.
И вот слово «участвую» начинает жить в квартире. Оно ходит по комнатам, залезает в шкафы, заглядывает в корзину с бельём, проверяет, есть ли в холодильнике «нормальные» яйца.
Однажды Алина возвращается с работы и видит на столе пакет. Пакет с продуктами, только уложенными «правильно». Мука в один угол, крупы в другой, овощи отдельно, сыр сверху. И записка на листочке:
«Кирилл просил купить. Взяла хорошее. Чек в пакете».
Алина берёт чек. Там сумма — как на мини-путешествие. И внутри странное чувство: вроде тебе купили еду, а вроде тебя этим же ткнули носом.
— Кирилл просил? — спрашивает она вечером.
Кирилл чешет затылок.
— Ну… я сказал, что у нас пусто. Она сама предложила. А что такого?
— Ничего, — говорит Алина. — Вообще ничего. Прямо праздник.
Он улыбается, не понимая, где тут минное поле.
Ключи появляются внезапно. Не торжественно. Не с разговором. Просто как факт.
Алина однажды открывает ящик в прихожей и видит новый брелок. Золотое сердечко.
— Это что? — спрашивает она.
Кирилл даже не поднимает головы от телефона.
— А. Мама попросила запасной. На всякий случай. Если мы потеряем.
— Мы теряем? — уточняет Алина.
Кирилл вздыхает, как будто она цепляется к мелочам.
— Алина, ну не начинай. Всякий случай бывает. Она же не чужая.
Всякий случай приходит через неделю. В среду. В семь вечера. Когда Алина в домашних штанах и с волосами, собранными кое-как, — потому что успевает только жить, а не выглядеть.
Дверь открывается. Вера Павловна заходит.
— Я быстро, — говорит она. — Я вам контейнеры принесла. Нормальные. А то у вас все эти одноразовые, как в столовке.
Она проходит на кухню и ставит пакет на стол.
И сразу видит мусорное ведро.
— Вы опять выбросили коробку от миксера? — спрашивает она.
Алина моргает.
— Да. А что?
— А то, — говорит Вера Павловна. — Это гарантия. Гарантия в коробке. Вы вообще как дети. Вот честно.
— Гарантия в бумажке, — говорит Алина. — Она у нас в папке.
— В папке, — повторяет Вера Павловна. — А папка где?
Алина смотрит на Кирилла. Он молчит. Он будто проваливается в диван, который Вера Павловна тоже выбирала.
— Мам, всё нормально, — говорит он наконец. — Не ругайся.
— Я не ругаюсь, — отвечает Вера Павловна. — Я просто участвую.
Алина улыбается. Сухо. И думает, что «участие» у Веры Павловны — как наезд: вроде не бьёт, но места тебе не оставляет.
Самое тяжёлое в таких историях — не то, что тебя контролируют. А то, что ты сама начинаешь быть благодарной за контроль. Как будто без него ты бы не справилась.
Алина ловит себя на этом, когда звонит Вера Павловна и говорит:
— Я нашла вам нормального мастера. Он мой человек. Делает быстро. Деньги не дерёт.
И Алина почти выдыхает: «Слава богу». Потому что её уже достали эти мастера, которые то пропадают, то приходят «на часик», то смотрят на неё, как на банкомат.
Потом она спохватывается.
И злится на себя сильнее, чем на Веру Павловну.
Кирилл в этот период становится мягким, как творожок. Он всё время говорит:
— Давай без драм. Она же помогает.
— Она не помогает, — шепчет Алина. — Она покупает.
— Что покупает? — искренне не понимает Кирилл. — Мы же семья.
И вот тут Алина впервые чувствует одиночество рядом с мужем. Не потому что он плохой. А потому что он удобный. И удобство это — не про любовь. Это про то, чтобы тебя меньше трогали.
Ссора начинается из-за кастрюли. Нормальной, толстодонной, которую Алина берёт в рассрочку. Не потому что «мечта», а потому что старая уже облезла, и стыдно ставить её на новую плиту.
Вера Павловна приходит и видит чек.
— Ты что, взяла в рассрочку? — спрашивает она.
— Да, — отвечает Алина. — На четыре месяца. Там без переплаты.
— А деньги где? — уточняет Вера Павловна. — Я же давала.
— Вы давали на первый взнос, — говорит Алина. — Не на кастрюли.
Вера Павловна медленно садится. Как человек, который услышал дурную новость о своей собственности.
— Ты сейчас хочешь мне сказать, что я дала вам восемьсот тысяч, а вы живёте в рассрочку на кастрюлю?
— Я хочу сказать, что это наша жизнь, — отвечает Алина. И слышит в собственной фразе какую-то дерзость. Раньше она так не говорила. Раньше говорила мягче. Раньше сама не замечала, как привыкла к чужой силе.
Вера Павловна поворачивается к Кириллу:
— Кирилл. Объясни.
Кирилл мнётся.
— Мам, ну… Алине так спокойнее. Она не любит тратить из общих.
— Из общих, — повторяет Вера Павловна. — Вот и слово всплыло. Общие. У вас, значит, общие. А у меня — как?
Алина не выдерживает:
— А у вас, Вера Павловна, тоже общие. Вы же теперь тут решаете всё подряд.
Повисает тишина. Такая, что слышно, как в чайнике щёлкает кнопка.
— Я решаю? — спрашивает Вера Павловна тихо. — Я решаю?
Кирилл делает круглые глаза, как будто Алина только что плюнула на икону.
— Алина, ну зачем так, — шипит он.
Вера Павловна встаёт.
— Ладно, — говорит она. — Я поняла.
И уходит, забрав с собой контейнеры. Пустые. Как будто так и надо.
Через два дня она устраивает «семейный ужин». Не у них дома. У себя. На своей территории, где даже салфетки лежат ровно, и стулья стоят так, будто ждут комиссию.
На столе всё красиво: мясо в духовке, картошка, салат с креветками, помидоры черри, хлеб нарезан одинаково, как под линейку. У Алины от этого порядка всегда ощущение, будто её сейчас тоже разложат по полочкам.
За столом сидит ещё Лена, сестра Кирилла, и её муж Артём. Лена ест медленно, как будто боится лишний раз двинуть челюстью.
— Ну что, молодёжь, — говорит Вера Павловна. — Как там ваш ремонт? Я слышала, у вас плитка мелкая. Вся в швах.
Кирилл кашляет.
— Нормально, мам. Уже почти.
— Почти, — повторяет Вера Павловна. — Хорошо. Я же вложилась. Хочу видеть результат.
Алина замечает, что Лена на слове «вложилась» опускает глаза. Как будто слово знакомое. Как будто оно тоже у неё в квартире живёт.
Артём пытается шутить:
— Вера Павловна, вам надо прорабом работать. У вас всё по расписанию.
Вера Павловна улыбается.
— Я и работаю. Прорабом. Только бесплатно.
Алина берёт вилку. Кладёт кусок мяса. Ест. И понимает, что в этой еде тоже есть цена. Даже если она не в чеке. Она — в тоне.
Вера Павловна ставит на стол тарелку с пирожными. Не домашними — из кондитерской.
— Я взяла ваши любимые, — говорит она Кириллу. — С орехом.
Кирилл улыбается, как мальчик.
— Мам, ты лучшая.
Алина смотрит на пирожные и думает: вот так это и работает. Тебя кормят. Тебя хвалят. Тебе дают «любимое». И ты уже не понимаешь, где любовь, а где поводок.
Всё рушится на дне рождения Кирилла.
Они зовут друзей, пару коллег, соседей по подъезду. Алина накрывает стол у себя дома, потому что ей хочется хоть раз сделать по-своему. Она покупает сыр попроще, но нормальный. Берёт рыбу, нарезает овощи, ставит закуски, делает горячее. Без пафоса. По-человечески.
Вера Павловна приходит с тортом. Большим. Красивым. И с видом, будто торт не в коробке, а на знамени.
— Я взяла в той самой кондитерской, — говорит она громко, чтобы все слышали. — Там дорого, но я же не чужим людям.
Алина улыбается гостям. Кивает. Считает в голове: «дорого» у Веры Павловны всегда звучит как «ты должна».
За столом разговоры обычные. Кто где работает, кто где отдыхает, кто сколько платит за коммуналку. Кто-то шутит про ипотеку. Смеются.
И тут Вера Павловна, уже не смеясь, говорит:
— А вот ипотека у них, кстати, лёгкая. Потому что я им первый взнос дала.
Тишина приходит резко. Как будто кто-то выключил музыку.
Кирилл краснеет.
— Мам, ну зачем.
— А что? — Вера Павловна смотрит по кругу. — Я горжусь. Я же мать. Я помогла. А то сейчас молодёжь такая: «мы сами, мы сами». А потом сидят без ремонта, без мебели, на кастрюлях в рассрочку.
Кто-то неловко хихикает. Кто-то опускает взгляд в тарелку. Алина ощущает, как у неё внутри поднимается горячее — не из духовки. Из злости.
Вера Павловна продолжает, будто ей мало:
— Я им и ремонт помогаю. Я же вложилась. И знаете, что самое смешное? Я прихожу, а у них коробки от техники выброшены. Гарантия, говорят, в папке. В папке. Вы слышите?
Она смеётся. Одна.
— Вера Павловна, — говорит одна из подруг Алины тихо, но так, что слышно. — Ну вы как-то… при всех.
Вера Павловна поворачивается к ней с улыбкой:
— А что при всех? Пусть знают, как сейчас живут. А то все думают, что молодые такие умные. А они просто удачно пристроились. Правда же, Алина?
И вот тут Алина чувствует, что её не просто унижают. Её выталкивают из собственного дома. За её же столом.
Она смотрит на Кирилла.
Он молчит.
И это молчание — громче всего.
Алина встаёт.
Не красиво. Не театрально. Просто встаёт, как человек, который больше не сидит.
Она уходит в коридор. Открывает шкаф. Достаёт папку. Ту самую. Где документы, чеки, договоры.
Потом достаёт конверт. Толстый. Жёлтый. Он лежит там давно, между страховкой и инструкцией от котла. Кирилл про него не знает. Или делает вид, что не знает.
Этот конверт — её тайна. Три года назад бабушка оставила ей наследство: небольшую сумму и старое кольцо с сапфиром. Алина хотела потратить на свадьбу, но передумала. Потом хотела на отпуск — но откладывала. Кольцо она продала месяц назад, когда поняла, что больше не может. Добавила свои накопления. И теперь в конверте ровно восемьсот тысяч. До копейки.
Она возвращается на кухню. Садится обратно не сразу. Кладёт конверт на стол.
— Вот, — говорит она.
— Что это? — спрашивает Вера Павловна настороженно.
— Это деньги, — отвечает Алина. — Ваши. Восемьсот тысяч.
Кто-то кашляет. Кто-то смотрит на торт, как на спасательный круг.
Кирилл поднимает голову.
— Алина…
— Не начинай, — говорит Алина. И сама удивляется, что говорит спокойно. — Ты молчишь — маме удобно. Мне неудобно. Я так не хочу.
Вера Павловна смотрит на конверт, как будто в нём не деньги, а оскорбление.
— Это что, спектакль? — спрашивает она.
Алина пожимает плечами.
— Это не спектакль. Это оплата. Чтобы больше не слышать «я вложилась» за каждым помидором.
Кирилл шепчет:
— Ты с ума сошла. Откуда…
— Бабушкино наследство, — отвечает Алина. — И кольцо продала. То самое, с сапфиром. И свои откладывала. Три года. Без твоих «давай без драм».
Её подруга в углу тихо говорит:
— Ничего себе.
Вера Павловна берёт конверт. И тут же отталкивает его обратно, будто он горячий.
— Я не беру, — говорит она. — Я не для этого давала.
— А для чего? — спрашивает Алина.
Вера Павловна смотрит на Кирилла, потом на гостей. И вдруг говорит громко, как на собрании:
— Чтобы у сына семья была нормальная. Чтобы жена не строила из себя героиню. Чтобы дома порядок. Чтобы меня уважали.
Алина кивает.
— Уважение не покупается. Даже если вы берёте торт «в той самой кондитерской».
Кирилл резко встаёт.
— Хватит, — говорит он. — Хватит всем.
Он смотрит на Алину. В глазах — страх. И обида. И что-то детское, как будто у него отняли игрушку, но игрушка сама оказалась капканом.
— Ты меня тоже при всех, — говорит он тихо.
Алина смотрит на него. И впервые за вечер у неё внутри появляется сомнение. Не про Веру Павловну. Про себя.
Она же тоже выбрала момент. Она же тоже сделала так, чтобы это увидели. Чтобы было не отвертеться.
И от этого становится горько.
Но уже поздно. Конверт на столе. Слова сказаны. Торт стоит, как памятник чужой щедрости.
После гости расходятся быстро. Не потому что скучно. Потому что неловко. Люди вообще не любят семейные войны. Особенно если в них летят деньги.
На кухне остаются трое.
Вера Павловна берёт свою сумку.
— Я ухожу, — говорит она. — И не надо потом плакать и звонить. Я всё поняла.
Кирилл делает шаг к ней:
— Мам…
— Ты молчи, — резко говорит Вера Павловна. — Ты у нас всегда молчи. Тебе удобно. Тебя кормят, тебя ведут, тебе диван выбирают.
Алина вздрагивает. Потому что это почти правда. И потому что она сама это думала — только не вслух.
Вера Павловна смотрит на Алину.
— Ты думаешь, ты победила? — спрашивает она.
— Я не думаю, — отвечает Алина. — Я просто не хочу так.
Вера Павловна усмехается.
— Не хочешь так — живи иначе. Только не на моих деньгах.
Она уходит. Дверь закрывается.
Алина стоит у стола. Смотрит на конверт. Он так и лежит. Неуместный. Тяжёлый.
Кирилл садится. Берёт вилку. Вилкой ковыряет салат, который Алина делала час. Ест молча. Как будто еда сейчас — единственное, что ещё держит его в реальности.
— Ты зачем при всех, — говорит он наконец. Не громко. Без истерики. Почти устало.
Алина садится напротив.
— Потому что иначе вы оба делаете вид, что ничего нет, — говорит она. — Ты делаешь вид, что мама просто заботится. Мама делает вид, что у неё любовь. А я делаю вид, что мне нормально.
— Мне тоже не нравится, когда она лезет, — говорит Кирилл. И звучит это так, будто он признаётся в чём-то незначительном. Типа «я тоже иногда ем сладкое ночью».
Алина смотрит на него.
— Тогда почему ты молчишь?
Кирилл пожимает плечами.
— Потому что это мама. Она же… — он запинается. — Она правда помогла.
— Я тоже помогла, — говорит Алина. И сама слышит, как это звучит. Как будто она на рынке торгуется. — Я тоже вложилась. В тебя. В нас. В эту квартиру. Только у меня нет привычки приходить и проверять масло.
Кирилл криво улыбается. На секунду. Потом снова становится серьёзным.
— Ты вернёшь ей деньги, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует.
Алина смотрит на конверт.
— Я уже. Он лежит.
Кирилл смотрит туда же.
— А если она не возьмёт?
Алина молчит. Потому что в голове сразу всплывает слово «навсегда». И оно липкое. И страшное. И она его не произносит.
Она берёт конверт, встаёт и кладёт его обратно в папку. Как будто возвращает в сейф то, что отравляет.
— Тогда он лежит там, — говорит она. — И не участвует.
Кирилл долго смотрит на неё. Потом берёт ещё кусок рыбы. Ест. Как будто пытается прожевать не рыбу, а вечер.
— Ты же тоже хотела красиво, — вдруг говорит он. — Ты же не отказывалась. Ты радовалась.
Алина открывает рот, чтобы возразить. И закрывает. Потому что да. Радовалась. Ей нравилось, что они «как люди». Ей нравилось, что кухня блестит. Ей нравилось, что можно не считать каждую покупку.
Ей нравилось жить на чужом условии — пока условие не начало говорить вслух.
— Да, — говорит она. — Я радовалась.
Кирилл кивает, будто поймал её. Будто это его оправдание.
— Значит, мы оба хороши, — говорит он.
Алина смотрит на него.
— Мы оба. Только тебя за это не позорят при гостях.
Кирилл поднимает глаза.
И впервые за весь вечер у него в лице появляется что-то взрослое. Не уверенность — нет. Просто понимание, что удобство заканчивается. И начинается жизнь.
Он встаёт, берёт тарелки, несёт к раковине. Моет молча. Не идеально. Не как Вера Павловна. По-человечески.
Алина остаётся за столом. На столе торт. Красивый. Дорогой. Срезанный только с одной стороны. И почему-то именно это раздражает её больше всего.
Она берёт нож. Режет ещё кусок. Кладёт себе.
Ест.
Не потому что вкусно. Потому что это её кухня. Её стол. Её кусок.
И внутри, где раньше сидела благодарность как кандалы, появляется пустота. Свободная. Непонятная. Даже немного страшная.
Кирилл вытирает руки полотенцем.
— Ты завтра ей позвонишь? — спрашивает он.
Алина смотрит на него.
— Я не звоню, — отвечает она. — Я ем.
И от этого ответа ей становится легче. Ненадолго. Но честно.