Записку она нашла уже после похорон. В кармане старого пиджака, дрожащими буквами: «Маришка. Спасибо тебе. Прости, что так вышло. Геннадий». Он написал её давно, когда рука ещё слушалась. Знал, чем всё закончится. Готовился. А она два месяца меняла ему памперсы и понятия не имела, что этот молчаливый старик уже всё решил.
***
Марина узнала о деде Гене случайно. Тётка Люда позвонила вечером, голос наигранно усталый:
— Маринка, ты же свободная, детей нет. Мы все работаем, понимаешь, ипотеки, кредиты. А дед-то совсем плох стал. После удара. Лежит, сам ничего не может.
— Какой дед? — Марина действительно не поняла. Геннадия Петровича она видела от силы раз пять за всю жизнь. На свадьбах каких-то дальних родственников. Старик был молчаливый, сидел в углу, пил водку мелкими глотками.
— Ну как какой! Дедушка же общий. Папин двоюродный дядя, между прочим. Мы же семья.
Тут подключился голос двоюродного брата Олега с другого телефона:
— Слышь, Маринка, ты же дома сидишь. Удалёнка у тебя. Ты хоть понимаешь, у меня трое детей? Жена в декрете. А у тебя что, кошка? Кошка сама себя покормит.
— Я не сижу дома, я работаю, — попыталась возразить Марина, но её уже не слушали.
— Вот и славно, договорились. Завтра ключи передам. Он там совсем уже... ну, ты понимаешь. Надолго не затянется.
Квартира деда находилась на четвёртом этаже хрущёвки без лифта. Марина поднималась с сумками — купила памперсы для взрослых, какие-то каши жидкие, влажные салфетки. В интернете нашла список того, что нужно для лежачего больного.
Открыла дверь — запах ударил сразу. Не то чтобы совсем невыносимый, но специфический, больничный. Прокисшее постельное, немытое тело, какие-то лекарства.
Геннадий Петрович лежал на продавленной тахте в комнате. Высохший, под тонким одеялом угадывались только кости. Голова повёрнута набок, рот приоткрыт. Глаза смотрели на Марину осмысленно, но говорить старик не мог. Только мычал что-то.
— Здравствуйте, — сказала Марина. — Я Марина. Дочка Светы. Племянница, получается. Буду за вами ухаживать.
Геннадий Петрович моргнул. То ли согласие, то ли просто рефлекс.
Первые три дня Марина просто пыталась справиться с базовыми вещами. Научиться менять памперсы взрослому мужчине, когда он не помогает, а просто лежит неподвижно. Кормить с ложечки кашей, половина которой стекает обратно. Протирать, мыть, переворачивать каждые два часа, чтобы не было пролежней.
Работу пришлось забросить. Просто физически не успевала. Ноутбук стоял на кухне, иногда она пыталась что-то делать между кормлениями, но толку было мало.
Тётка Люда звонила раз в три дня:
— Ну как он?
— Лежит. Состояние стабильное.
— Ага. Ну ты держись там.
Никто не приезжал. Ни разу.
На второй неделе Марине позвонил Олег.
— Слышь, ты там продукты на какие деньги покупаешь?
— На свои пока, — призналась Марина. — У деда пенсия вроде должна быть?
— Пенсия-то есть, но её на лекарства не хватает. Мы тут скинулись, купили ему таблетки от давления. Дорогие, между прочим.
— Сколько скидывались?
— По тысяче каждый. Нас четверо. Четыре тысячи, представляешь?
Марина представила. Памперсы стоили три с половиной тысячи за упаковку. Специальное питание — ещё полторы. Лекарства, которые выписал участковый врач после осмотра, — тысячи четыре. Плюс влажные салфетки, пелёнки одноразовые, мази от пролежней.
— Можете ещё раз скинуться? — осторожно попросила она.
— Ты что, с ума сошла? У меня дочка в сад пошла, обувь покупать надо.
Трубку положили.
К концу третьей недели Марина поняла, что втянулась. Уже не думала о работе, не считала время. Вставала в семь, меняла памперсы, готовила жидкую кашу на воде. Потом мыла деда по частям — целиком в ванну не перетащить. Затем сама завтракала чем придётся. Обычно макаронами, оставшимися со вчера, с маслом.
Геннадий Петрович не говорил, но как-то выражался. Глазами. Когда ему было неудобно — смотрел напряжённо. Когда хорошо — расслаблялся. Однажды Марина включила радио на кухне, и старик вдруг замер, прислушиваясь. Она передвинула приёмник в комнату. С тех пор он работал постоянно. Какие-то старые песни, советская эстрада. Один раз шла передача про войну, про оборону Москвы. Марина увидела, что у деда на щеке слеза.
— Вы воевали? — спросила она, хотя знала, что ответа не будет.
Геннадий Петрович закрыл глаза.
На четвёртой неделе приехала тётка Люда. Без предупреждения, просто позвонила в дверь.
— Ой, как у тебя тут чисто, — сказала она, оглядывая прихожую. — Молодец.
Прошла в комнату, посмотрела на деда. Лицо сморщилось.
— Ужас. Как ты тут живёшь вообще?
— Нормально, — Марина вытирала руки о полотенце. Только что закончила обработку пролежня на пятке. — Привыкла уже.
— Слушай, а у него тут в шкафу одежда какая-то. Старьё. Ты не выбросишь?
— Зачем выбрасывать?
— Ну, место занимает. Мне вот Славик сказал, что ему костюм нужен. Может, дедов подойдёт?
Марина молча посмотрела на тётку. Та смутилась.
— Ну, в смысле, потом. Когда уже... в общем, потом.
Люда ушла быстро. На прощание сунула Марине пятьсот рублей.
— Вот, на продукты. Купи ему чего-нибудь.
Прошёл месяц. Потом второй. Геннадий Петрович держался. Врач удивлялся: мол, в таком состоянии обычно быстро угасают. А этот — нет. Марина кормила его старательно. Варила супы, протирала через сито. Однажды купила куриную грудку, отварила, измельчила в блендере с бульоном. Старик ел жадно, насколько мог.
Сама Марина похудела. Денег не было. Работу она потеряла — удалённо в таком режиме не справишься. Сбережения закончились. Питалась остатками того, что готовила деду. Каша на воде. Макароны. Иногда яйца — это дёшево.
Родственники не звонили. Один раз набрала тётку Люду сама, попросила помочь с деньгами.
— Маринка, ну ты же понимаешь, у нас кризис сейчас. Олег работу потерял, ищет новую. Им самим помогаем. А ты держись, ладно?
Мобильный телефон отключили за неуплату. Остался только домашний, дедовский.
Однажды вечером Марина сидела на кухне, ела гречку без ничего. Думала о том, что завтра надо идти в собес, попробовать оформить какие-то выплаты. Или пособие по уходу. Должно же что-то быть.
Из комнаты послышалось хрипение. Марина вскочила. Геннадий Петрович смотрел на неё широко открытыми глазами. Рот открывался и закрывался, как у рыбы. Хрипел, захлёбывался.
— Дедушка! — Марина бросилась к нему, попыталась приподнять голову, повернуть набок. Вызвала скорую.
Врачи приехали через сорок минут. Констатировали смерть.
— Вы кто ему? — спросила фельдшер, заполняя бумаги.
— Внучатая племянница.
— Понятно. Родственников других нет?
— Есть. Но они...
— Ага. Бывает.
Хоронили деда Геннадия на городском кладбище. Приехали все. Тётка Люда в чёрном платке, Олег с женой, ещё двое двоюродных братьев, которых Марина видела вообще впервые. Лица скорбные, платки в руках.
После кладбища собрались у Люды. Стол накрыли — салаты, нарезки, горячее. Водка, вино. Марина сидела в углу, ела молча. Пельмени были вкусные, с мясом. Она съела две порции, запила сладким чаем.
— Маринка, ну ты не жуй там постоянно, — бросила Ольга, жена Олега. — Как будто не ела сто лет.
— Действительно не ела, — ответила Марина спокойно.
После третьей рюмки Олег полез с разговорами.
— Слушайте, давайте сразу решим. Квартира же должна между нами делиться. Дед бездетный был, значит, мы все наследники. Продадим, поделим деньги.
— Правильно, — кивнул брат Павел. — По-честному. Поровну.
Люда посмотрела на Марину:
— Тебе-то, конечно, больше положено. Ты ухаживала. Но мы же тоже родня, да? Давай так: тебе тридцать процентов, нам остальное.
Марина допила чай. Поставила чашку на стол.
— Давайте сначала похороны оплатите. Я в долг брала. Сорок семь тысяч.
Воцарилась тишина.
— Какие сорок семь? — Олег вытаращился.
— Гроб, катафалк, место на кладбище, оградка. Всё по-простому, но всё равно денег стоит.
— Мы не просили тебя в долг брать!
— А на что хоронить? На воздух?
— Вот из продажи квартиры и вычтем, — отрезала Люда. — Не вопрос.
Через неделю позвонил нотариус. Попросил всех наследников подойти в контору для оглашения завещания.
— Какого завещания? — Олег был в панике. — Дед же не мог даже говорить!
— Завещание датировано тремя годами ранее, — ответил нотариус сухо. — До болезни.
Собрались все. Нотариус, мужчина лет пятидесяти в очках, открыл папку.
— Завещание гражданина Геннадия Петровича Смирнова. Составлено такого-то числа, заверено мной лично. Читаю текст: «Всё моё имущество, включая квартиру по адресу... а также денежные вклады, завещаю той из родственниц, которая будет ухаживать за мной в старости. Если таковой не найдётся — всё переходит государству».
Тишина стояла звенящая.
— Это кто же из родственниц? — пролепетала Люда.
Нотариус достал второй лист.
— Здесь приложено дополнение к завещанию. Согласно статье 1129 Гражданского кодекса, в исключительных обстоятельствах завещатель вправе изложить свою волю в присутствии двух свидетелей. За месяц до смерти Геннадий Петрович в присутствии участкового врача Морозовой Е.В. и социального работника Петровой Т.Н. жестами указал на гражданку Марину Сергеевну Воронову как на лицо, осуществляющее уход. Волеизъявление зафиксировано письменно, подписано обоими свидетелями, удостоверено мной в тот же день при личном визите.
Марина сидела неподвижно. Не верила.
— Сумма вкладов составляет восемьсот девяносто тысяч рублей, — продолжал нотариус. — Квартира в собственности, без обременений.
— Это незаконно! — взвился Олег. — Он был невменяемый!
— На момент составления основного завещания Геннадий Петрович был полностью дееспособен. Дополнение оформлено в соответствии с законом, оба свидетеля готовы подтвердить волеизъявление в суде. Оснований для оспаривания не усматриваю.
Вечером Марина сидела на кухне в дедовой квартире. Теперь — в своей квартире. Заварила чай, нашла в буфете засохшее печенье. Грызла, запивая.
Телефон разрывался. Сначала Люда названивала, потом Олег. Марина не брала трубку.
На подоконнике стоял дедов радиоприёмник. Она включила. Играла старая песня про то, что с милым рай и в шалаше.
Марина усмехнулась. Рая не будет. Но хотя бы угол свой есть. И долг отдать можно. И поесть нормально.
В прихожей висел дедов пиджак на вешалке. Старый, протёртый на локтях. Марина сняла его, расправила. В кармане нашла сложенную бумажку. Развернула.
Та самая записка. Дрожащими буквами, но читаемо: «Маришка. Спасибо тебе. Прости, что так вышло. Геннадий».
Написано явно давно, ещё когда рука слушалась. Он готовился. Знал, что будет.
Марина сложила записку, положила обратно в карман пиджака. Повесила на место.
Допила чай. Помыла чашку. Выключила свет и легла спать на том самом диване, где лежал дед. Постельное она сменила, конечно, но диван остался тот же.
Заснула сразу. Впервые за два месяца — без тревоги, без прислушивания к каждому шороху из комнаты.
Утром проснулась, сделала себе яичницу. Настоящую, с колбасой. В магазине вчера купила на последние деньги, ещё не зная про вклад. Теперь деньги были. Много.
Села за стол, ела медленно. За окном кричали вороны, хлопала дверь у соседей. Обычное утро.
Телефон снова зазвонил. Люда. Марина взяла трубку.
— Маринка, ну ты чего не берёшь? Давай встретимся, поговорим нормально.
— О чём говорить?
— Ну как же! Ты же не откажешь родным? Мы же семья!
Марина посмотрела на яичницу. На свою тарелку. В своей квартире.
— Семья, — повторила она. — Конечно.
Положила трубку. Отключила звук.
Доела завтрак. Налила ещё чаю. Смотрела на стену, где висел дедов портрет. Молодой, в военной форме, подтянутый, серьёзный.
— Спасибо, дедушка, — сказала она тихо. — За всё.
Портрет молчал. Но ей показалось, что в уголках губ на фотографии промелькнула усмешка.
Через месяц Марина устроилась на новую работу. Теперь уже не удалённо, а в офисе. Захотелось людей, разговоров. Квартиру продавать не стала. Сделала ремонт — косметический, но приличный. Купила новую мебель. Диван, на котором лежал дед, вынесли в первую очередь.
Олег пытался оспорить завещание через суд. Проиграл. Юрист сказал Марине, что дело было безнадёжным с самого начала: документы в полном порядке, свидетели живы и дают показания.
Люда как-то остановила Марину около подъезда. Лицо постаревшее, усталое.
— Маринка, ты не злись. Я же не со зла. Просто... трудно было.
— Мне тоже было трудно, — ответила Марина. — Только я не убегала.
— Ну что ты всё припоминаешь! Мы же родня.
— Родня, — согласилась Марина. — Только разная.
Ушла, не оборачиваясь.
Вечером того же дня готовила ужин. Картошку с мясом. Включила радио по привычке — так и повелось после ухода за дедом. Шла какая-то передача, ведущий рассказывал байки про московский быт.
Марина помешала картошку, попробовала. Посолила ещё немного. Села за стол, разложила по тарелке. Ела медленно, никуда не торопясь.
Своя еда. В своей квартире. На своих тарелках.
Смешно, конечно. Она не хотела этого. Не планировала. Просто оказалась единственной, кто не сбежал. И вот итог.
Дед, видимо, тоже умел считать. Только считал не деньги — родственников. Кто придёт, кто не бросит. Посчитал правильно.
Марина помыла посуду, вытерла руки. Включила телевизор. По первому каналу шёл какой-то сериал. Устроилась на новом диване, накрылась пледом.
За окном стемнело. Город загудел вечерними машинами. Где-то там, в других квартирах, жила родня. Обсуждала несправедливость, клеймила Марину жадной и расчётливой. Может, и правда так считали. Какая разница.
Она знала одно: когда старику было плохо, она была рядом. Меняла памперсы, кормила с ложки, протирала лицо влажным полотенцем. Не за квартиру. Просто потому что больше некому было.
А остальное — как получилось.
Марина зевнула, выключила телевизор. Легла спать. Завтра на работу с утра.
Засыпая, подумала, что неплохо бы купить цветов. Поставить на подоконник, разбавить пустоту. Фикус какой-нибудь неприхотливый. Или фиалки.
Дед любил цветы. Она помнила, как в первые дни нашла на подоконнике засохшую герань. Видимо, не смог больше поливать после удара. Жалко было выбрасывать, но реанимировать уже не получилось.
Новые куплю, решила Марина и провалилась в сон.
Ночью ей снился дед. Молодой, как на портрете. Улыбался и махал рукой.