Мать смотрела в потолок, когда Лариса кричала в коридоре. Не на Геннадия — просто громко, чтобы он слышал через стену. Про деньги, про отпуск, про жизнь, которая проходит мимо. Мать отводила глаза и молчала. Она вообще не могла говорить — три месяца как. Но всё понимала.
Геннадий сидел рядом и держал её за руку.
Восемьсот рублей за пачку подгузников. Он помнил эту цифру, хотя мог бы и не смотреть в чек. Каждую неделю одно и то же: подгузники, пелёнки, специальное питание, салфетки. Кассирша в аптеке равнодушно пробивала товар, а он думал о том, что вечером снова будет разговор.
Мать слегла внезапно. Упала на кухне — и вот теперь лежит. Ни рукой пошевелить, ни ногой. Врачи разводили руками: год, два, пять — никто не знает. Геннадий перевёз её к себе, в трёхкомнатную квартиру, где они жили с Ларисой. Детей у них не было, так что места хватало.
— Опять полторы тысячи? — Лариса встретила его с телефоном в руках, проверив СМС от банка. — Гена, мы так до пенсии не дотянем.
— Это необходимые вещи, — устало ответил он, стягивая ботинки.
— Необходимые, — передразнила жена. — А отпуск нам не необходим? Мы три года никуда не ездили.
Геннадий прошёл мимо неё на кухню. Там на плите остывала сковорода: жареная картошка, две сосиски. Ужин на двоих. Для матери он готовил отдельно — протёртые супы, жидкие каши. Лариса к этому не прикасалась.
— Я ей не сиделка, — отрезала она ещё в первую неделю. — У меня работа, дом. Хочешь ухаживать — ухаживай.
И он ухаживал. Вставал в шесть, переворачивал мать, чтобы не было пролежней, менял подгузник, кормил. Потом — на работу. В обед звонил сиделке Наташе, которая приходила на четыре часа. Вечером всё сначала: покормить, помыть, перевернуть. Поговорить.
Мать слушала. В глазах её что-то двигалось — жизнь, благодарность, тоска. Геннадий не знал точно. Но каждый вечер садился рядом, брал её руку и рассказывал про работу, про погоду, про ерунду. Она слушала.
— Двадцать восемь тысяч в месяц на сиделку, — Лариса разложила на столе чеки и щёлкала калькулятором. — Плюс подгузники, питание, лекарства. Получается под пятьдесят. Это почти половина твоей зарплаты.
— Я знаю.
— И сколько это будет продолжаться?
Геннадий молча налил себе чаю.
— Врачи говорят, лежачие долго не живут. Год-два. Но может и затянуться. Моя тётка семь лет лежала, всех вымотала.
— Это моя мать.
— Я понимаю, что мать. Но мы тоже люди. Мне массаж нужен, санаторий. А мы каждую копейку считаем.
Он отхлебнул чай. Горячий, обжёг язык. Хорошо. Хоть что-то чувствуется.
— Давай не сегодня.
— А когда? Мы на море собирались, помнишь? В Сочи. Пять лет обещаешь.
— Съездим.
— Когда?
Он не ответил. Взял чашку и пошёл к матери.
Сиделка Наташа была женщиной простой и работящей. Приходила ровно в двенадцать, уходила в четыре. Успевала и покормить, и помыть, и бельё перестирать.
— Геннадий Петрович, вашей маме фрукты бы, — сказала она однажды. — Протёртое яблочко даю — хорошо ест. Можно банан попробовать.
— Куплю.
Вечером Лариса увидела в холодильнике бананы и яблоки.
— Это что?
— Маме.
— Ага. А нам — сыр плавленый и сосиски. Шикарно живём.
— Она больше ничего есть не может.
— А раньше могла. И ела, между прочим, получше нас. Помнишь, как мы к ней на день рождения ездили? Стол накрывала — сёмга, икра, торт на три килограмма. А нас потом весь год колбасой кормила.
Геннадий помнил. И стол помнил, и как мать радовалась, когда они приезжали. Она всегда старалась угостить, чтобы всё было как у людей. Теперь лежит, смотрит в потолок. Ждёт, когда сын придёт с протёртым яблоком.
— Ладно, я не про то, — Лариса чуть смягчилась. — Просто обидно. Работаем оба, а денег ни на что.
— Есть, — возразил Геннадий. — На самое главное — есть.
— На что это?
— На маму.
Лариса хмыкнула и ушла в комнату смотреть сериал.
Через полгода Геннадий понял: жена ведёт учёт.
Она завела тетрадку. Аккуратным почерком, с датами и суммами. Подгузники — 3200. Сиделка — 28000. Лекарства — 4700. Каши детские — 890. Салфетки — 340.
— Зачем тебе это? — спросил он, случайно увидев тетрадь на столе.
— Для информации. Чтобы понимать, куда деньги уходят.
— И куда?
— На твою маму. За полгода — двести восемьдесят тысяч. Это путёвка в Турцию на двоих. Или ремонт на кухне. Или первый взнос на машину.
Геннадий взял тетрадь, полистал. Всё точно, всё по пунктам.
— Убери, — сказал он. — И больше не веди.
— Почему? Правда глаза колет?
— Мне противно.
Лариса вспыхнула, выхватила тетрадь. Но Геннадий знал: записывать она не бросит. Просто будет делать это тайно.
На работе спрашивали, как дела. Он отвечал: нормально. Никому не рассказывал ни про тетрадку, ни про то, как Лариса демонстративно не заходит в комнату к свекрови. За год — может, раза три заглянула. И то только чтобы сказать:
— Гена, там пахнет. Проветри.
Пахло, конечно. От лежачих всегда пахнет, как ни старайся. Геннадий мыл, проветривал, менял бельё — но запах оставался. Лариса купила освежитель воздуха. Поставила демонстративно на тумбочку, чтобы брызгал каждые пятнадцать минут.
— Хоть что-то полезное сделала, — сказала она.
Мать на освежитель не реагировала. Вообще ни на что — только на сына. Когда он входил, она поворачивала голову, насколько могла. В глазах что-то вспыхивало. Он садился рядом, брал её за руку. Рассказывал. Она слушала.
— Гена, нам надо серьёзно поговорить. — Лариса села напротив, вид торжественный. — Может, маму в интернат? Есть специальные учреждения для лежачих.
— Нет.
— Почему сразу нет? Там профессиональный уход, врачи. И нам легче станет.
— Кому — нам?
— Семье.
Геннадий встал, налил воды. Пить не хотел — просто надо было что-то делать.
— Это не обсуждается. Мать останется дома.
— До каких пор?
Он не ответил. Ушёл к матери.
Она умерла через два года и три месяца. Тихо, ночью, во сне.
Геннадий пришёл утром переворачивать — и понял, что она уже не дышит. Сел рядом, взял за руку. Рука была холодная. Он сидел так долго, пока за окном не рассвело окончательно.
На похоронах Лариса держалась прилично. Чёрное платье, скорбное лицо. Пришли соседки, бывшие коллеги матери, дальние родственники. Поминки устроили дома — Лариса даже салатов наготовила.
— Крепись, Гена, — говорили ему. — Ты хороший сын. Не каждый так за матерью ухаживал бы.
Он кивал, жал руки. Лариса суетилась, подносила закуски, убирала тарелки.
Когда гости разошлись, она сложила последнюю посуду в раковину и сказала:
— Ну вот и всё.
Геннадий посмотрел на неё. Лицо спокойное. Почти довольное.
— Что — всё?
— Мучения закончились. Её и наши.
Он ничего не ответил. Ушёл в комнату, где два года лежала мать. Освежитель воздуха всё ещё стоял на тумбочке. Брызгал каждые пятнадцать минут.
Через неделю после похорон Лариса заговорила о ремонте.
— В той комнате всё переделать надо. Обои, потолок. Может, кровать выбросим, диван поставим. Будет гостевая.
— Какие гости?
— Мало ли. Или кабинет тебе сделаем.
Геннадий не помнил, чтобы мечтал о кабинете. Но спорить не стал.
— И на море поедем, — продолжала Лариса. — Я посмотрела путёвки, в мае хорошие цены. Турция, всё включено.
— Потом.
— Почему потом? Надо бронировать, разберут. Деньги-то теперь есть.
Она достала тетрадку. Ту самую.
— Миллион сто сорок тысяч рублей, — объявила она. — За два года. Это машина. Или три отпуска. Или ремонт во всей квартире.
Геннадий смотрел на цифры. Аккуратные столбики, даты, суммы. Жизнь его матери, переведённая в рубли.
— Убери.
— Да ладно тебе. Просто статистика.
— Убери.
Лариса пожала плечами и спрятала тетрадь.
В мае они никуда не поехали.
В апреле Лариса попала в аварию. Возвращалась с работы на маршрутке. Водитель не справился с управлением, влетел в столб. Несколько человек отделались ушибами, а ей не повезло. Её выбросило с сиденья, она упала неудачно — повредила позвоночник.
Геннадий приехал в больницу, когда она ещё была в реанимации. Врач вышел к нему — молодой, с красными от недосыпа глазами.
— Вы муж? Ситуация серьёзная. Повреждение спинного мозга. Ноги, скорее всего, не восстановятся.
— Как это?
— Она не сможет ходить. Есть шанс на частичную подвижность, но гарантий нет. Нужна реабилитация, специальный уход.
Геннадий стоял в больничном коридоре. Слова доходили как сквозь вату.
Ноги не восстановятся. Не сможет ходить. Уход.
Он знал эти слова. Он два года жил с ними.
Ларису выписали через месяц.
Геннадий купил коляску, специальный матрас, подгузники. Нанял сиделку — ту же Наташу, которая ухаживала за его матерью.
— Вот ведь как бывает, Геннадий Петрович, — сказала Наташа, когда пришла в первый раз.
Он кивнул. Показал, где что лежит. Наташа слушала, иногда качала головой.
Лариса лежала в той самой комнате, где раньше лежала свекровь. Ремонт так и не сделали — только обои переклеили. Освежитель Геннадий выбросил сразу после похорон.
— Гена, — позвала она вечером. — Мне страшно.
— Знаю.
— Это надолго?
— Не знаю.
Он сел рядом с кроватью. Как когда-то сидел у матери. Руку не взял.
Прошло три месяца.
Геннадий освоился. Утром — подъём в шесть, перевернуть жену, сменить подгузник, приготовить завтрак. Работа. В обед — звонок Наташе. Вечером — снова: покормить, помыть, переодеть.
Лариса плакала первые недели. Потом перестала. Лежала, смотрела сериалы на планшете, который Геннадий установил на специальной подставке. Иногда просила воды или поправить подушку.
Однажды она сказала:
— Я знаю, о чём ты думаешь.
— О чём?
— Что это карма. Что я за твою маму расплачиваюсь.
Он промолчал.
— Это ведь не так работает? — в голосе была надежда. — Просто совпадение. Несчастный случай.
— Конечно, — сказал он. — Несчастный случай.
Но в глаза ей не посмотрел.
Расходы на Ларису он записывать не стал.
Хотя мог бы. Коляска, матрас, подгузники, сиделка, лекарства. Протёртые супы, жидкие каши. Всё то же самое. Даже бананы с яблоками.
Однажды она увидела фрукты.
— Это мне?
— Тебе.
— Спасибо.
Взяла банан, повертела в руках. Положила обратно.
— Не хочу.
Геннадий пожал плечами и унёс фрукты на кухню.
Наташа работала добросовестно. Приходила вовремя, уходила вовремя. С Ларисой почти не разговаривала.
— Она меня не любит, — сказала Лариса мужу. — Вижу по глазам. Твою маму любила, а меня — нет.
Геннадий не стал спорить. Наташа и правда вела себя иначе. С матерью шутила, рассказывала истории. С Ларисой — молчала.
— Может, другую найдём?
— Зачем? Она хорошо работает.
— Ну да. Хорошо.
Полгода.
Лариса начала привыкать. Научилась сама переворачиваться, дотягиваться до тумбочки. Врачи говорили — прогресс. Хотя ходить она не будет никогда.
— Гена, мне нужно поговорить.
Он сел на стул у кровати. Привычное место.
— Помнишь тетрадку? Где я расходы записывала?
— Помню.
— Я тогда неправильно себя вела. Понимаю теперь.
Геннадий молчал.
— Твоя мама не виновата была, что заболела. И я не виновата. Просто так получилось.
— Да.
— Но ты на меня не злишься? За тетрадку, за те разговоры?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Лариса помолчала. Потом спросила то, что, видимо, давно хотела:
— Ты меня ещё любишь?
Геннадий посмотрел на неё. На осунувшееся лицо, на руки, сложенные на одеяле, на глаза, ждущие ответа.
— Я рядом, — сказал он.
Лариса кивнула. Отвернулась к стене.
Геннадий встал, выключил свет и вышел.
На кухне он достал чашку, налил воды. Пить не хотел — просто надо было что-то делать руками.
Сел за стол, где когда-то Лариса раскладывала чеки и считала расходы на свекровь. Миллион сто сорок тысяч. Два года жизни.
Теперь он будет тратить на неё. Но тетрадку заводить не станет.
Допил воду, поставил чашку в раковину.
Пошёл спать.
Завтра вставать в шесть.