Куриная грудка. Сухая, волокнистая, безвкусная. Марина ненавидела её с семи лет — и мама это прекрасно знала.
Она смотрела на свою тарелку, пока брат Виталик с чавканьем уплетал поджаристую ножку, а его жена Леночка намазывала на хлеб красную икру. Ту самую, которую Марина привезла в прошлый раз.
Полчаса назад она стояла у знакомого подъезда, глядя на серую панельную пятиэтажку. В багажнике — три пакета: сырокопчёная колбаса для папы, красная рыба для мамы, дорогие конфеты, фрукты, сыр, две бутылки хорошего вина. На заднем сиденье — новый моющий пылесос за сорок тысяч. Мама полгода намекала, что старый «Вихрь» уже не тянет, а спина болит.
Марине сорок два. Главный бухгалтер в строительной фирме. Своя квартира, машина, ипотека за однушку для сына Никиты — он на пятом курсе медицинского в другом городе, учится на хирурга. И ещё у неё есть младший брат Виталик. Самая убыточная статья её бюджета.
— Маришка, ты чего так долго? — спросил он тогда, чмокнув её в щёку. — Есть охота, сил нет. Мы тебя ждали, не садились.
— Работала, Виталик. Чтобы было на что пылесосы покупать.
— Ну чего ты начинаешь с порога? — вклинилась мама, Наталья Борисовна, шестидесяти трёх лет. — Человек тебя ждал. Проходите, всё стынет.
Теперь Марина сидела с краю, на табуретке, принесённой с кухни. Виталик — во главе стола. Ему тридцать восемь, он в модных джинсах и футболке с принтом, которую Марина видела в витрине бутика по цене своего недельного аванса.
— Виталик, тебе картошечки добавить? — хлопотала мама. — Ты похудел, осунулся. Много работаешь, наверное?
Марина едва не поперхнулась морсом.
Виталик «работал» в вечном поиске себя. Последний его проект — перепродажа биодобавок — провалился полгода назад, и долги за него закрывали родители. Из той самой «подушки безопасности», которую Марина помогла им собрать, откладывая по десять тысяч ежемесячно со своей зарплаты.
— Кручусь, мам, как белка, — ответил Виталик с набитым ртом. — Сейчас тема есть, крипта. Там вложения нужны, но выхлоп — космический. Думаю машину менять, моя «Мазда» уже не солидно смотрится для переговоров.
— Конечно, сынок, — поддакнул отец, шестидесятипятилетний Сергей Петрович, разливая вино. — Встречают по одёжке. Тебе надо статус поддерживать.
— Мам, я рыбу привезла, — тихо сказала Марина. — Давай нарежем?
— Ой, ну куда сейчас? Стол и так ломится. Потом, к чаю. Или Виталику с собой заверну, он рыбу любит.
Глухая, привычная обида поднялась изнутри. Марина помнила это чувство с детства. Когда Виталику покупали новый велосипед — «он же мальчик, ему развиваться надо», а ей доставалась его старая куртка — «ты же аккуратная, на тебе не горит».
— Кстати, о машине, — Виталик отложил вилку и посмотрел на сестру. — Марин, у тебя на работе есть выходы на лизинг? Поможешь оформить по-родственному? Или вообще — возьми на фирму, а я буду ездить. Тебе же можно списать в расходы.
— Нет, Виталик. Фирма не берёт машины для родственников сотрудников. И я не буду ничего оформлять на себя. У меня ипотека.
— Да ладно тебе! — махнул рукой брат. — Никита твой студент, ему и в общаге нормально было бы. Зачем парня баловать? Лучше бы брату помогла, я сейчас на взлёте, мне только толчок нужен.
— Никита учится на хирурга, ему нужна тишина для занятий, а не пьянки в общежитии, — жёстко отрезала Марина. — А ты на каком взлёте? На том же, где магазин вейпов был? Или где майнинг-ферма, которая пробки в гараже выбила и загорелась?
За столом повисла тишина. Мама звонко поставила салатницу.
— Марина! Как тебе не стыдно? Брат ищет себя, старается! У него временные трудности. А ты сидишь на своих деньгах и только считаешь. Мы же семья!
— Я не считаю, мам. Я помню. Кто закрывал кредит за ту ферму? Пап, напомнишь?
Отец уткнулся в тарелку:
— Ну ладно, чего вы... Дело прошлое.
— Прошлое? Это было три месяца назад. Вы отдали двести тысяч из своих накоплений. А я потом вам холодильник набивала, потому что на лекарства не осталось.
— Ты нас куском хлеба попрекаешь? — всплеснула руками Наталья Борисовна. — Господи, кого воспитали! Чёрствая, жадная! Вот Виталик — он добрый, он последнюю рубашку отдаст!
— Чью рубашку, мам? Мою? Папину?
Марина встала.
— Спасибо за ужин. Пылесос в коридоре. Инструкция внутри.
Вслед ей неслось мамино причитание и голос Виталика: «Да забей, мам, у неё возрастное, наверное, вот и бесится».
Три недели Марина не звонила. И ей не звонили.
Это было блаженное время. Она спокойно работала, сходила к косметологу, выбралась в театр с подругой. Но червячок вины, взращённый годами маминых манипуляций, грыз изнутри. «Они же старенькие уже. Они же родители».
Звонок раздался в четверг вечером. Отец.
— Марин... Тут такое дело... — голос дрожал. — У матери давление двести. Скорую вызывали.
— Еду.
В квартире пахло корвалолом. Мама лежала на диване с мокрым полотенцем на лбу. Виталик сидел в кресле, обхватив голову руками. Леночки не было.
— Что случилось? — Марина быстро проверила пульс матери. Частил, но не критично.
— Доченька... — простонала мама. — Беда. Страшная беда.
— Кто умер?
— Виталика посадить могут! — всхлипнул отец.
Марина села напротив брата.
— Рассказывай.
Виталик поднял красные глаза.
— Подстава, Марин. Конкретная подстава. Знакомые предложили войти в тендер, гарантировали результат. Я подписи ставил, деньги вносил... А там — мошенники. Теперь я должен три миллиона. До понедельника. Или заявление в полицию, и всё — тюрьма.
— Три миллиона? Где ты их взял?
— Занял. Под расписку. У серьёзных людей. Плюс потребительский кредит оформил.
— И где эти деньги?
— Пропали! — Виталик вскочил. — Кинули меня, говорю же!
Наталья Борисовна зарыдала:
— Мариночка, спаси! Убьют его или посадят! Он же брат твой, кровиночка!
Марина посмотрела на «кровиночку». Тридцать восемь лет. Здоровый мужик. Ни дня официального стажа за всю жизнь. Двое детей от первого брака, которым алименты платит бабушка со своей пенсии.
— И как я должна спасать? У меня нет трёх миллионов.
— У тебя квартира есть, — вдруг чётко и трезво произнесла мама, перестав стонать. — Никитина.
Марина не поверила.
— Вы предлагаете мне продать квартиру сына?
— Ему ещё год учиться! — затараторила мама, приподнимаясь. — Поживёт в общежитии, ничего страшного. А Виталик потом отдаст! Мы расписку напишем!
— Виталик отдаст? Мам, он мне пять тысяч за ремонт машины три года вернуть не может.
— Ты сравниваешь железяку и жизнь брата?! — взвизгнула мама. — Эгоистка! У тебя всё есть, а брат погибает!
— У меня всё есть, потому что я работаю с двадцати лет. Я эту квартиру купила, отказывая себе во всём. Я не ездила в отпуска, я носила одни сапоги три зимы подряд. А Виталик в это время летал на Бали с подружками — на ваши деньги.
— Не считай чужое! — рявкнул отец. — Мы семья! Должны помогать друг другу!
— Хорошо, — Марина скрестила руки. — Давайте поможем. Пап, продавай гараж. Мам, продавайте дачу. Участок в хорошем месте, сейчас за него дадут миллиона три-четыре.
Тишина.
— Дачу? — прошептала мама. — Это же... Там яблони. Мы там летом живём. Как без дачи?
— А как Никита без квартиры?
— Никита молодой! Заработает! — возмутился отец. — А нам на старости лет где воздухом дышать? И гараж не отдам, там «Волга» дедовская стоит!
Марина встала. В голове стало кристально ясно — словно туман, висевший годами, наконец рассеялся.
— Значит, так. Свою дачу и свой комфорт вам жалко. А квартиру внука — не жалко. Вы готовы оставить его без жилья, лишь бы Виталик мог дальше играть в бизнесмена.
— Он твой брат! — завела мама.
— Он взрослый мужчина. Виталик, — Марина повернулась к нему. — Продавай свою «Мазду». Продавай телефон. Часы. Леночкины шубы.
— Ты совсем? — огрызнулся брат. — Машина в залоге у банка, пока кредит не выплачен. Часы — подарок!
— Тогда садись.
— Что?
— В тюрьму садись. Там кормят, одевают. Работать научишься. Может, человеком станешь.
Наталья Борисовна схватилась за сердце.
— Вон! — прохрипела она. — Вон отсюда! Чтобы ноги твоей здесь не было! Нет у меня больше дочери! Змею вырастили!
Марина вышла в коридор. Руки не дрожали. Спокойно обулась, надела пальто. Из комнаты доносились причитания матери и бормотание отца: «Ничего, мать, продадим дачу... или кредит возьмём... вытянем...»
На улице холодный октябрьский ветер ударил в лицо, но показался свежим и чистым. Марина села в машину, заблокировала двери.
Достала телефон. Открыла банковское приложение.
«Автоплатёж: Маме на лекарства — 15 000 руб. — Удалить».
«Автоплатёж: ЖКХ родителей — 8 000 руб. — Удалить».
Открыла семейный чат. Четыре участника: она, мама, папа, Виталик.
Написала:
«Я посчитала. За последние десять лет я вложила в ваши ремонты, лечение, отпуска и долги Виталика четыре миллиона восемьсот тысяч рублей. Чеки и банковские выписки сохранены. Считайте, что я выкупила свою свободу. Долг перед родиной закрыт. Виталик, теперь твоя очередь содержать родителей. Дачу не профукай — там яблони хорошие».
Нажала «Покинуть группу».
Заблокировала все три номера.
Прошло полгода.
Марина сидела в кафе с Никитой, который приехал на каникулы. Сын возмужал, в глазах появился спокойный, внимательный взгляд будущего врача.
— Мам, бабушка звонила, — осторожно сказал он, помешивая капучино.
— И?
— Плакала. Говорит, дачу продали. Виталика отмазали, но денег не хватило, ещё кредитов набрали. Теперь коллекторы названивают. Просила твой новый номер.
— Что ты ответил?
— Сказал, что не знаю. Что ты в длительной командировке. — Никита улыбнулся. — Мам, правда, что дядя Виталик теперь грузчиком работает?
— Не знаю, сынок. И знать не хочу. Но если работает — это хорошо. Труд облагораживает.
Марина посмотрела в окно. Мимо шли люди, спешили по своим делам. Где-то там, в панельной пятиэтажке, двое пожилых людей и один великовозрастный инфантил, наверное, едят пустую картошку и ругают её последними словами. Обсуждают, какая она неблагодарная.
Но впервые за сорок два года Марине было совершенно всё равно.
Она подозвала официанта:
— Повторите круассан, пожалуйста. И счёт. Я угощаю.
— Мам, ты другая стала, — заметил Никита.
— Какая?
— Живая. Глаза не грустные.
Марина улыбнулась.
— Просто я закрыла самый убыточный проект в своей жизни. Теперь работаю только на прибыль. На нашу с тобой.
Дома, разбирая сумку, она наткнулась на старую фотографию — выпала из книги. Они с Виталиком, маленькие. Он — на нарядном трёхколёсном велосипеде, сияет. Она — рядом, держит руль, чтобы братик не упал. В застиранном платьице.
Марина взяла зажигалку.
Пламя лизнуло глянцевый край. Фотография свернулась, почернела, рассыпалась пеплом в раковину.
Она включила воду, смыла серые хлопья и пошла варить кофе. В турке, с корицей — как любила. Одна. В тишине.
Это был самый вкусный кофе в её жизни.
А в квартире родителей шёл другой разговор.
— Опять картошка без масла? — Виталик ковырял вилкой в тарелке. — Мам, сколько можно?
— Потерпи, сынок, — Наталья Борисовна, постаревшая за полгода на десять лет, убирала со стола пустую хлебницу. — Пенсия в четверг. Отцу лекарства нужны, спина совсем не разгибается.
— Спина, спина! У меня тоже спина — я ящики целый день таскаю! — Виталик швырнул вилку на стол. — Лена ушла, алименты требуют, вы тут со своими болячками... Где эта Маринка? Жирует небось?
— Не говори так о сестре, — тихо сказал отец, не поднимая глаз.
— Защитник нашёлся! Сами же её выгнали. Звони, мам. Звони, проси прощения. Пусть денег даст. Скажи, что я болен. Что угодно скажи.
Наталья Борисовна дрожащими руками взяла телефон. Набрала номер — выпросила у старой знакомой дочери.
Гудки. Длинные, равнодушные.
«Абонент недоступен».
— Не отвечает, — мама опустила руку. — Не отвечает, Виталик.
— Ну и ладно! — он встал, опрокинув стул. — Пойду. Нашёл одну кредитку, может, получится обналичить. Есть хочу нормально, а не этот клейстер.
Дверь хлопнула.
Старики остались одни.
— Надо было тогда... — начал отец.
— Что — тогда? — огрызнулась мать.
— Пылесос. Надо было хоть спасибо сказать за пылесос. Хороший он. Моет чисто.
Наталья Борисовна посмотрела в угол. Там стоял дорогой моющий пылесос — единственная новая вещь в квартире. Казался инопланетным кораблём среди облупившихся обоев и продавленной мебели.
— При чём тут пылесос... — она заплакала. — Серёжу покормить нечем.
Пошла к холодильнику — вдруг завалялся кусочек той колбасы, что дочь привозила полгода назад.
Но внутри была только початая банка солёных огурцов и засохший сыр.
«Надо было тогда рыбу порезать, — вдруг подумала она. — Может, посидели бы. Поговорили. Может, осталась бы».
Но вслух не сказала.
Гордость — единственное, что у них осталось.
Ну и долги Виталика, конечно.
Главное семейное достояние — навсегда.