Нина Петровна лежала на диване и смотрела, как трещина на потолке медленно расплывается в тумане. Есть не хотелось уже третий день. Хотелось только спать. И чтобы Дениска ходил в новых кроссовках — красивый, довольный.
Она закрыла глаза.
А ведь ещё десять дней назад всё было иначе.
День пенсии для Нины Петровны был праздником и катастрофой одновременно. Она ждала его с первого числа месяца, зачёркивая дни в настенном календаре с котятами. И вот — дождалась.
С утра она уже стояла в магазине у витрины с колбасами, пересчитывая мелочь в старом кошельке.
— Вам чего, бабуля? — скучающе спросила продавщица, поправляя бейдж.
— Мне бы сервелата, милая. Грамм триста. И сыра, того, что «Российский», но посвежее. Внуки едут.
Голос у неё потеплел на слове «внуки». Так теплеет весеннее солнце, выглядывая из-за туч.
— С вас восемьсот рублей.
Нина Петровна вздохнула, но карту приложила. Пенсия капнула ещё ночью — телефон звякнул, разбудив её радостным сообщением. Восемнадцать тысяч двести. Из них пять — на коммуналку, платить через неделю. Остальное — на жизнь. На целый месяц жизни.
Дома она суетилась на кухне, напевая что-то себе под нос. На стол легла кружевная скатерть, которую доставала только по особым случаям. Сервелат нарезала тонкими, почти прозрачными кружочками — так казалось больше. Сыр — аккуратными кубиками. В хрустальную вазочку, оставшуюся ещё от мамы, высыпала шоколадные конфеты «Мишка косолапый». Триста рублей за пакетик. Сама она такие не ела уже лет пять. Берегла для детей.
Ну, для внуков. Но для неё они навсегда остались детьми.
Звонок в дверь раздался ровно в час.
Нина Петровна заторопилась, на ходу поправляя причёску. Руки почему-то вспотели от волнения.
На пороге стояли Денис и Леночка. Двадцать три и двадцать лет. Взрослые, красивые, пахнущие дорогим парфюмом и улицей. Её кровиночки.
— Бабуль, привет! — Денис, не разуваясь, чмокнул её в щёку и сразу прошёл на кухню. — О, еда! Отлично, а то я с утра ничего не ел.
Леночка скривилась, глядя на свои белые кроссовки:
— У тебя тут пыльно, ба. Я не буду разуваться, ладно? Носки новые, жалко пачкать.
— Конечно, конечно, проходите, — засуетилась Нина Петровна, семеня следом. — Я вот чай заварила, с бергамотом, как вы любите.
Она смотрела на них и не могла насмотреться. Денис возмужал, раздался в плечах. Леночка похорошела, глазищи огромные, ресницы длинные. Красавица. Вся в мать пошла.
Денис уже сидел за столом и методично отправлял в рот кружочки колбасы. Один за другим. Хлеб он не брал — следил за фигурой, наверное.
— Нормально, — сказал он с набитым ртом. — Только мало. Ба, а чего рыбки красной нет? В прошлый раз была.
— Так, Дениска, подорожала рыбка-то, — виновато улыбнулась Нина Петровна, присаживаясь на краешек табуретки. Сама она к еде не прикасалась. Смотрела, как исчезает сервелат. — В следующий раз обязательно куплю.
Леночка взяла конфету двумя пальцами, развернула, откусила половину и положила обратно на фантик.
— Приторные. Ба, у тебя воды нормальной нет? Из бутылки? Из-под крана я не пью, там известь сплошная.
— Нет, Леночка, не догадалась купить... Кипячёная есть, в графине.
— Ладно, обойдусь.
Денис доел колбасу, принялся за сыр. Нина Петровна смотрела на пустеющую тарелку и чувствовала странную смесь: радость — едят, родные, проголодались! — и что-то похожее на тревогу. Она отогнала это чувство. Глупости. Для кого же ещё стараться, как не для внуков?
— Бабуль, дело есть, — Денис вытер губы салфеткой и откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул под его весом. — Тут такая тема. Кроссовки нужны. Мои совсем убитые, на работу стыдно ходить.
Он вытянул ногу. Кроссовки выглядели вполне прилично — модные, с какой-то надписью сбоку.
— А сколько нужно-то? — тихо спросила Нина Петровна.
— Да ерунда. Семь тысяч. Там распродажа сейчас, надо брать, пока не разобрали.
— Семь... — эхом повторила она.
— И мне, ба, — вступила Леночка, ковыряя ногтем клеёнку под скатертью. — На маникюр надо и на ресницы. Две тысячи. Ты же не хочешь, чтобы внучка как чучело ходила?
— Девять тысяч... — прошептала Нина Петровна.
В голове сами собой защёлкали цифры. Восемнадцать минус пять на коммуналку — тринадцать. Минус девять — четыре. Четыре тысячи на месяц. На еду, на лекарства, на всё.
Лекарства. Таблетки от давления заканчивались, упаковка стоила почти полторы тысячи. Значит, останется две с половиной. На тридцать дней.
— Ну, ба, не жадничай, — Денис встал и похлопал её по плечу. — Тебе-то тратить особо некуда. Сидишь дома, телевизор смотришь. А нам жить надо, мы молодые, сама понимаешь.
Она молча поднялась. Прошла в комнату, к серванту, за стеклом которого стояли фарфоровые слоники и фотография покойного мужа. Достала из-за слоников конверт, куда утром положила снятые в банкомате деньги.
Пересчитала. Отделила девять тысяч. В конверте осталось четыре бумажки.
Вернулась на кухню. Положила деньги на стол.
— Вот.
Денис сгрёб купюры, не пересчитывая, сунул в карман джинсов.
— Красава, бабуль! Ты у нас лучшая.
Они засобирались мгновенно — будто только этого и ждали.
— Мы побежали, такси уже едет, — сказала Леночка, глядя в телефон. — Там тариф повышенный, Денис, давай быстрее.
— Пока, ба! В следующем месяце заглянем!
Дверь захлопнулась. В квартире стало тихо.
Нина Петровна вернулась на кухню. На столе осталась пустая тарелка, крошки сыра и надкусанная конфета на развёрнутом фантике.
Она села, посмотрела на эту конфету. Взяла её и медленно, прикрыв глаза, съела.
Это был её сегодняшний обед.
Через три дня закончился сахар. Через пять — крупа. Хлеб Нина Петровна растягивала как могла: по кусочку в день, размачивая в пустом чае, чтобы казалось сытнее.
Лекарство она так и не купила. Когда пришла в аптеку и узнала, что оно подорожало до тысячи семисот, просто развернулась и ушла. Таблетки пока есть, решила она. Может, протяну. А там и пенсия.
До пенсии оставалось двадцать три дня.
На седьмой день она пила кипяток. Чай закончился. Сахар закончился. В холодильнике стояла баночка хрена и лежала половинка луковицы, которую она нарезала в суп, когда суп ещё было из чего варить.
Голова кружилась. Вставая с дивана, Нина Петровна хваталась за стенку, пережидая чёрные мушки перед глазами.
— Ничего, — шептала она. — Потерплю. Главное, Дениска в новых кроссовках. Красивый, наверное, ходит.
На десятый день она не смогла встать. Ноги не слушались, будто чужие. Она лежала и смотрела на трещину в потолке. Трещина была похожа на реку на карте. Или на дорогу. Дорогу куда-то далеко-далеко.
Есть уже не хотелось. Хотелось спать.
Дверь открылась с грохотом.
— Петровна! Ты живая?
Валентина, соседка по площадке, стояла на пороге с банкой в руках. У неё были ключи — «на всякий пожарный», как она говорила. Мало ли что. Семьдесят пять лет, одна, сердце больное — надо присматривать.
— Петровна! — Валентина влетела в комнату и ахнула.
Нина Петровна лежала на спине, бледная, как простыня. Глаза закрыты, губы потрескались. Щёки ввалились так, что скулы торчали остро, по-птичьи.
— Господи боже мой... — Валентина бросилась к ней, схватила за запястье. Пульс был, слабый. — Петровна! Нина! Очнись!
Веки дрогнули.
— Валя... — еле слышно.
— Лежи, не шевелись. Я скорую, сейчас.
Валентина метнулась на кухню за водой и остановилась. Открыла холодильник.
Там было пусто. Совсем. Баночка хрена и засохшая луковица.
— Твою ж... — выдохнула она. — Опять эти... — Валентина подавилась словами, которые просились наружу. — Опять всё вытянули?
Она набрала скорую. Голос у неё срывался.
Врач приехал через пятнадцать минут. Усталый мужчина с серым лицом. Измерил давление, посветил фонариком в глаза, покачал головой.
— Госпитализируем. Истощение, обезвоживание. Вы родственница?
— Соседка.
— Родственники есть?
— Есть. Внуки. Двое.
— Позвоните им. Скажите, бабушка в больницу едет.
Пока Нину Петровну грузили на носилки, Валентина нашла её телефон. Старенький кнопочный, с большими цифрами. В записной книжке «Внучек Денис» стоял на первом месте.
Она нажала вызов.
— Алло? — Голос недовольный, на фоне музыка.
— Это соседка твоей бабушки. Нину Петровну в больницу забирают. С истощением.
— С чем? — Музыка стала тише. — С каким истощением? Мы же недавно у неё были, всё нормально было. Она ела, чай пила...
— Она не ела. Она вам отдала.
— Слушайте, я сейчас занят, у меня дела. Пусть врачи разбираются, это их работа. Всё, пока.
Гудки.
Валентина долго смотрела на телефон. Потом медленно положила его на тумбочку.
Нину Петровну выписали через двенадцать дней. Она окрепла, порозовела — в больнице кормили кашей три раза в день и давали компот. Ей казалось, что она в санатории побывала.
Валентина встретила её у подъезда, подхватила под руку.
— Так, Петровна. Хватит в великомученицу играть. Я тут план составила, пока ты отдыхала.
— Какой план, Валя?
— Оборонительный. Когда у тебя пенсия?
— Завтра. По графику — пятнадцатого.
— Отлично. Значит, послезавтра жди гостей.
— Ой, Валя, не надо... Они же внуки мои...
— Внуки в институте учатся или работают. А эти — нахлебники. Всё, решено. Ты мне борщи варила три месяца, когда я ногу сломала? Варила. Теперь моя очередь.
Нина Петровна хотела возразить, но не успела. Валентина уже тащила её к лифту, приговаривая:
— Я тебе котлет нажарила, риса наварила. Сейчас поешь по-человечески. А завтра будем готовиться.
Шестнадцатого в час дня раздался звонок в дверь.
Нина Петровна сидела на кухне. Стол был пуст. Ни скатерти, ни тарелок. Только старая клеёнка в цветочек.
Дверь открыла Валентина. Она стояла в проёме, расставив руки, — крупная, широкая, в цветастом халате.
— О, здрасьте... — Денис замер на пороге с новым телефоном в руках. — А вы тут чего? Бабушка где?
— Бабушка занята.
— Ну так мы к ней пришли. Пропустите. — Он попытался протиснуться мимо, но Валентина не сдвинулась ни на сантиметр.
— Вход платный. Пакет продуктов: мясо, крупа, молоко. Принесли?
Денис опешил. Переглянулся с Леночкой, которая выглядывала из-за его плеча.
— Вы чего, тёть Валь? Мы к родной бабушке! Бабуль! — крикнул он в квартиру. — Скажи ей, пусть пропустит!
Нина Петровна сидела на табуретке и сжимала пальцы. Ей было страшно. И стыдно. И ещё — впервые за много лет — немного зло. Она вспоминала больничную палату, капельницу и медсестру, которая качала головой: «Как же вы так себя довели, голубушка?»
— Не кричи, — спокойно сказала Валентина. — Бабушка твоя теперь под моим присмотром. Я за ней ухаживаю, я её кормлю. А вы, раз такие обеспеченные, что на такси по городу катаетесь, — помогайте. Продуктами.
— Какими ещё продуктами? — возмутилась Леночка. — У неё пенсия есть! Немаленькая!
— Пенсия ушла на оплату сиделки, — Валентина улыбнулась. — То есть меня. Мы договорились. Так что денег в этом доме больше нет. Ни для кого.
Денис побагровел.
— Это... это незаконно! Вы её обобрали! Я в полицию заявлю!
— Заявляй, — кивнула Валентина. — А я им расскажу, как вы бабку до голодного обморока довели. И выписку из больницы покажу, у меня копия есть. Там диагноз написан чётко: алиментарная дистрофия. Знаешь, что это такое? Это когда человеку есть нечего. Совсем.
Повисла тишина.
Леночка переступила с ноги на ногу. Ресницы у неё были новые, пушистые. Две тысячи рублей на глазах.
— Бабуль... — жалобно позвал Денис. — Ты правда на нас обиделась? Мне же кредит платить... Я думал, ты просто...
Нина Петровна встала. Ноги ещё слушались плохо, но она вышла в коридор. Посмотрела на внука. На его сытое, растерянное лицо. На новый телефон в руках. На модные кроссовки — те самые, за семь тысяч.
— Дениска, — тихо сказала она. — А колбасы ты не принёс?
— Какой колбасы, ба? Я не знал, что надо... Денег дай, я куплю.
— Вот когда принесёшь — тогда и заходи, — сказала Нина Петровна. Голос был тихий, но в нём что-то звякнуло. Как железо о железо. — И сыра. И конфет.
Валентина хмыкнула и шагнула вперёд, оттесняя внуков к лестнице.
— Слышали? Условия озвучены. А теперь — до свидания. Банкомат не работает.
Она захлопнула дверь. Щёлкнул замок.
В коридоре стало тихо. Нина Петровна прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ну ты, Петровна, молодец! — восхищённо выдохнула Валентина. — «Колбасы не принёс»! В самую точку.
— Валя, они же обидятся... — прошептала она.
— Обидятся — поумнеют. Пошли на кухню. Я пирог испекла и курицу запекла. С чесноком, с хрустящей корочкой. Будем твою пенсию отмечать.
Они сидели на кухне. Валентина разливала чай — крепкий, сладкий, — настоящий. На столе стоял противень с румяной курицей. Пахло сдобой, чесноком и чем-то ещё — то ли покоем, то ли домом.
Нина Петровна отломила кусок пирога. Прожевала. Проглотила.
— Вкусно, Валя.
— Ешь, ешь. В следующем месяце они опять явятся, народ упрямый. Но мы оборону удержим. Я ещё замок сменю, у меня зять слесарь.
Нина Петровна посмотрела на куриную ножку у себя на тарелке. Взяла её рукой, не стесняясь. Укусила. Жир потёк по подбородку.
Впервые за много лет она ела курицу в день пенсии. Не половинку надкусанной конфеты, не размоченный в кипятке хлеб, а настоящую еду.
— Дениске правда кроссовки нужны были... — сказала она вдруг.
— Перебьётся, — махнула рукой Валентина. — В старых походит. Или работать пойдёт на вторую смену. Говорят, курьерам сейчас хорошо платят.
Нина Петровна представила Дениса на велосипеде, с рюкзаком за спиной, везущего кому-то заказ. И вдруг фыркнула. Потом хихикнула. Потом засмеялась — тихо, неуверенно, как человек, который давно разучился.
— Курьером... В модных штанах...
Валентина захохотала в голос.
Они смеялись, сидя за накрытым столом. За окном темнело, зажигались окна в соседних домах, где-то ехали на метро обиженные внуки, а здесь пахло едой и покоем.
Нина Петровна откусила ещё кусок курицы. Вытерла подбородок салфеткой. И подумала, что жизнь, оказывается, может быть сытной.
Даже на пенсии.