Часть 2
Вася проснулся, а в доме тишина. Видать, долго он проспал. Хозяйка с внучкой спали. Он вышел на крыльцо, остановился на верхней ступеньке, огляделся. Клен тихо шумел листвой, старый, раскидистый.
Вася пошел в огород. Обошел погреб с камышовым пригребником, осмотрелся. Горох выше окон, подсолнухи высоченные. Подошёл к грядке огурцов, постоял, вглядываясь, потом раздвинул листья – и ах! Какие красавчики висят, один в один. И помидоров много созревших. Он оглянулся, не видит ли кто, сорвал помидор и поднес к носу, втянул этот запах, закрыв глаза.
Так нравилось ему здесь! Вспомнился дом бабушки. Это не то что серые коридоры детдома.
А вечером дарил он подарки. Знамо, привез и Ленке – красивый шелковый шарф. А Шуре платок – голубой, газовый. Ели дыню. Она была сладкой, Аня требовала ещё, он подсовывал ей, резал дыню на маленькие кусочки.
И Шура как-то расслабилась, как будто сто лет жил тут ее гость. Говорила о своей жизни в деревне.
– Коровы-то ведь не только – подоил да и всё. За выпас платим, встретить надо, а главное – корма не зиму. Вот покос для меня – самое тяжкое. Аньку бабе Клаве отвожу, а она полуслепая. Бегу назад и плачу – уследила чи нет? А ведь на покос ее не возьмёшь. Брала как-то. Ох! Жарко ей, за юбку цепляется, плачет. Так и бросила все, домой пошли.
– Так давайте я помогу, – поднял глаза.
– Ты? Да чего ты будешь... А умеешь ли? Косил?
– Не-а... Так, чай, не велика проблема -то – я быстро учусь. Вот и п торапорщик Боровой у нас в части говорил, что я быстро все схватываю. Оружие быстрее всех собирал, и в танке из наводчиков в механики меня...
– Ну-у, не знаю. Разве... Вот разве вместе с Анькой и пошли. Не получится, так хоть с ней побудешь. А то ведь она не даст. А есть ли у тебя чего надеть-то?
– Есть!
И он достал из чемодана светлую линялую гимнастёрку, военные штаны и кирзовые сапоги.
– Пойдет, – махнула рукой Шура и вздохнула. Поняла, что больше -то, почитай, ничего в чемодане его и нет. Такое вот у этого Васи ... приданое.
Вот возьми его сейчас на покос, а как людям объяснить – кто таков. Явился жених к невесте, а невеста и не в курсе, где-то завихеривает.
– Скажем, что дальний родственник ты мой. Серафимы внук. Ладно?
– А зачем?
– Да чтоб разговоров меньше.
Вася ничего не понял, но согласился – хозяйке видней.
С внучкой с луга Шура вскоре ушла домой. С ревом – уж больно ей новый друг нравился.
Прав был Вася – быстро он учится. Посмотрел, поспрашивал что да как, приноровился, да и пошел покос. Вроде небольшой паренёк, а ловкий. Косит и улыбается. Вроде как нравится ему это дело нелегкое. Тут же с Серёгой Нефедовым разговорился. О службе, о жизни тут, в деревне. Только б не проговорился про Ленку. И так уж слава о ней недобрая, а тут ещё ... Он-то уедет, а ей тут с людьми жить да объясняться.
Придя домой, черкнула она письмо Ленке. Мол, приехал Анин отец, парень уж больно хороший. Возвращалась бы ты, дочка, домой, да и жили б тут все вместе.
Вот только в адресе Шура уверена не была. Уж сто раз туда писала, а ни ответа, ни привета от Лены. Письмо отправила, вернулись домой, достала из сундука отцову ещё рубаху-косоворотку с вышивкой да его же штаны, замочила в тазу, в потом выстирала. И сама не знала – зачем. Просто ничего-то у парнишки нет, так хоть что-то.
Вечером после ужина сидели они с Васей на скамейке во дворе. Из окна кухни от лампочки сквозь подсинённые занавески струился голубой полусвет. Анютка играла рядом в тряпочки. А дальше во дворе все было слито в причудливые полуформы.
– Хорошо тут у вас. Как в раю. Завтра опять пойду косить, – трогал он плечи.
– Передохнуть бы, не привык ведь, – а внутри Шуры радость, ведь так помогает – гора с плеч.
– Да нет, поеду в Волгореченск послезавтра. Пора и честь знать.
Шура пожала плечами – что ж.
– Эх, можно б завтра и баньку затопить, – вздохнула.
При слове "банька" Вася повернулся к ней, и она остро ощутила, с каким бы удовольствием попарился бы он в бане.
– А давайте затопим, – предложил, – Воды я наношу с колодца. Видел где.
– Баньку-то. А давай. И Аньку давно не парила, все в корыте мою. Только чего ты будешь вёдрами таскать в такую даль. Вон бочку бери. Да и колонку у нас поставили, чуть дальше, но удобнее.
Утром, как управилась с коровами, понесла сама молоко. Вася уж собирался на покос, фыркал у рукомойника во дворе.
– Картошки копни на задках на обед.
– Ага, копну.
Прибежала к соседу, который забирал и ее молоко.
– Андреич, слышь, Андреич. Дело у меня к тебе, – заглянула в дом соседа, – Мне б племянника пристроить в совхозе. Нет ли чего там у вас, а?
– А где работал-то он? – сосед натягивал курточку.
– Так из армии только. Нигде. Учился где-то, а потом и в армию.
– Пускай сам к Петровичу подъедет. Я-то скажу, а толку? Тракторист у нас слег. Но там ведь учиться надо. В поле люди нужны.
– А он быстро всему учится. Вон на покосе...
– Вот дура-баба! Сравнила. Там ить права нужны, а ещё технику надо знать. Не-ет... В общем, пусть сам к Петровичу едет. Сейчас руки рабочие не лишние. Лишь бы рабочими они были, а не так...
После покоса Вася с одного удара выбил из дна шпунт-затычку – деревяшку, обмотанную тряпкой. Шура споласкивала застоявшуюся бочку и смеялась: он посадил к себе на плечи Аньку и скакал конем по двору, ржал лошадкой, внучка заливисто смеялась. Потом он водрузил бочку на тачку и покатил к колонке. Анька бежала следом, держалась за его штанину. Теперь она не отходила от него, а он и рад этому больно.Шура присела, опять задумалась. И куда поедет? Говорит – место в общежитии в Волгореченске дать должны, комната на четверых. Разве это жизнь? А ведь ехал семью создавать. Да и не уверен он ни в чем, Шура чувствовала. Должны дать, а дадут ли?
Баньку истопили. Шура напарила Аньку, выпроводила к Васе и напарилась сама. А потом и он. После покоса – самое то. Вышел в отцовой косоворотке, она ему ниже колена. Отец у Шуры большой был. Вася выпил кринку молока, попугал Аньку белыми усами. Она визжала и пряталась.
– Василь, чего сказать -то хочу, – все не решалась предложить она главное, – Картошки-то зачем столько накопал?
– А сколько было надо?
– Да вон на чугунок и хватило б.
– Ну, чай не лишняя. Уеду, Вам не копать. Тёть Шур, я сказать Вам хочу. Я, как деньги начну получать, переводить вам буду. У меня ведь больше и некому.
– Да погоди ты с деньгами-то. Послушай-ка, чего скажу. Написала я Ленке-то про тебя. Может, и передадут ей письмо. Ответит, может чего, а то и сама явится.
– Написали? Так адрес скажите, поеду..., – опустил глаза, любил, видать.
– Погодить надо. Там – не там она. Бог весть. А ты... Ты оставался б у нас, Вась. А чего? Места хватит. Анька вон к тебе как... А работа найдется в совхозе, – затараторила, убеждая не то себя, не то его, – Ты к Петровичу съезди, к директору. Далековато, конечно, но ... Чего тебе в этом общежитии? Все равно, что опять в детдом. Медом что ль намазано?
Она уговаривала, а он смотрел на нее и на лице его расползалась улыбка. И, видать, чтоб скрыть свою чрезмерную радость, погладил он рубаху:
– Да? А рубашка хорошая, вышитая. Мне никто такие не дарил. А если стесню Вас? – то кивал, то отрицательно мотал головой, сомневался он.
– Так стеснишь, выгоню, – хитро улыбалась она, – Вот тогда и езжай, куда хошь. А пока ... Оставайся, Вась. Картошку-то ведь мне тяжко одной копать уж, да и сено ещё не наготовили. А главное – Аньке уж больно хорошо с тобой. Скучно ей с баушкой.
И пошел он наутро в Крюково. Семь верст в одну сторону. А вернулся лишь к вечеру. Усталый, но счастливый. Оказалось, его ПТУ, служба танкистом и полученные в армии права вполне позволяют ему работать на тракторе. Директора искал он полдня, нашел в поле – там и посадили его на старую развалюху - трактор. Вроде как, испытывали. Говорит, смеялись, однако на работу взяли. И завтра уж выходить ему в поле.
– Ох, Вася! И не отдохнул после армии -то! – уж жалела его тетя Шура.
Теперь вставали оба в четыре, кормила она новоявленного зятя завтраком, собирал он в котомку провиант, молоко, и уходил до вечера. Однако, привез однажды прицеп сушёного уж сена – в совхозе выделили, комбикорма и зерна птице.
Уставал поначалу сильно. Шура жалела его. А он, вроде как, стеснялся, что по дому не помогает. Выбился выходной, так соорудили из листа кровельного железа ей сушку для яблок. Ловко так: две перекладины перебросил к пригребнику, закрепив их концы в камышовой крыше, настелил досок, а поверх положил железо. Шура б сама и не догадалась так.
Она нашила ему семейных трусов. С автолавки взяла две белых майки.
– Никак тут останется родственник-то твой, Шур. Чего это он?
– Так ведь останется, я и рада. Вдвоем-то с ребенком сподручнее.
– Да-а, видели, нянчится. Ему б по девкам ходить, а он с девчонкой чужой возится.
– Не чужие мы. Тетки моей внук он.
– А Ленка-то в курсе, что жилец у тебя появился?
– А ей-то что? Чай, я в своем доме хозяйка, а у нее свой дом.
– Где живет-то она сейчас?
– В Иванове, – говорила последнее место жительства дочери Шура.
А однажды Василий пришел вечером довольный, положил на стол деньги, несколько банок консервов и конфеты.
– Вот, это Вам.
– Деньги? – Шура деньги взяла, пересчитала, положила назад, – Вась, че-то много.
– Так я ж в две смены. Зимой меньше будет, а сейчас ведь уборочная. И это аванс. Там ещё прибавят потом.
– Да ты что! Хорошо-то как! Убери, пригодятся тебе, – кивнула на купюры.
– Чё это? – удивился он, – Сами и убирайте, чай, я у Вас живу.
– Живёшь, живёшь. Только ведь не в работниках. Убери, говорю. У тебя и штанов-то нормальных нет. Вот в райцентр и съезди – купи. Трусов я тебе нашила, а штаны да рубахи уж не под силу мне. Осень скоро, в чем ходить собираешься?
– Ладно. Я тогда вот в эту вазу деньги положу. Нам крышу латать надо, материалы нужны, – буркнул он.
Письмо от Ленки пришло только через полтора месяца. Только совсем не из Иванова, а из Кирова. Но письмо матери, где сообщала она о Васе, дочь получила. На него и отвечала.
"... нормально у меня все, мам. Просто время трудное, кручусь, как белка в колесе, не продохнуть. Денег сейчас мало, все уходят на квартиру. Жилье тут дорожает очень, но скоро у меня все наладится и деньги будут.
А Ваську ты гони. А то прилипнет, как банный лист. Скажи ему, что Анька – ни от него ..."
Шура перечитала письмо раз десять. Эти последние строки "Скажи ему, что Анька – ни от него ..." пальцами трогала, и в голове и так, и сяк крутила.
Что обозначают они? То ль Аня, и правда, – не Васина дочка, то ль сказать Ленка так велела просто, чтоб уехал, отвязался. Второй вариант предполагала она куда верней. Взгляд с прищуром, вихор светлее других волос – и у Васи, и у внучки.
Письмо Шура припрятала, Василию не показала. Легкомысленная она, Ленка ее. Всё равно ей, что тяжело матери. А ведь ей с Василием совсем по-другому зажилось. И дело не только в том, что за сено, дрова и перекопку огорода теперь уж душа не болела, а ещё и в том, что на жизнь взгляд поменялся.
Аня ее не одной ей нужна теперь. Выдавались выходные, забирал он дочку, уходил с ней на речку, возился целый день. Она за ним и по двору – хвостиком. На рынок поехал – ей сапожки привез, платье нарядное. Ох, и ругалась Шура, а он только улыбается. Понятно: сам в детдоме вырос, добра не получал, вот и хочет побаловать.
А однажды вдруг притащил Вася в дом баян. Говорил, что взял по дешевке.
– Господи, зачем он нам?
– А я в детдоме в музыкалку ходил. Немного умею.
И запиликал, заиграл. Аня затанцевала, закружилась. И вдруг Шура узнала песню, запела про себя. Но музыка сбивалась, Вася играл не ритмично, разучивал. У Шуры поначалу разболелась голова от монотонных звуков. А через пару дней уж пели вместе.
– Старый клён, старый клён,
Старый клён стучит в стекло...
А со следующей получки купил себе велосипед, приделал седло на раме, и теперь уж по деревне катал Аньку. А она – глазенки вытаращит, притихнет и радуется.
Прошла осень. В декабре, когда работы поутихли, собрался Вася на поиски любимой в Иваново. Шура не удержалась, показала ему письмо. Он прочел, потом затих, посидел в молчании. А потом встал, поднял Аньку на руки и пошел к зеркалу в сенях. Долго всматривался, крутился сам, крутил ее. Она дурила у него на руках.
– Не, тёть Шур. Моя она. Поеду я. Найду ее. Билеты поменять можно, доберусь и до Кирова.
– Домой ее волоки, Вась. Чего там по чужим углам маяться.
Шура решила тогда – не вернётся он. А если и вернётся, то только, чтоб с работы рассчитаться. Ленка ему наговорит там гадостей, обидит. А она мечтала, чтоб приехали они вдвоем, чтоб притащил он дочь хошь силой. Вот и зажили б... Да только не такой Вася, чтоб силой волочь.
Ждала Шура зятя, ох, ждала. Больше, чем дочь родную. Подходила к его баяну, нажимала на клавиши, раздувала меха. А он долго не ехал назад. Утирала слезы – опять они с Анюткой одни. И ничего не хотелось, руки опускались.
Но он вернулся. Один. Прям под Новый год. С мандаринами, шоколадками, игрушками Ане и удивительными для нее сапожками.
– Это унты! Ну-ка, повтори: ун-ты. Ого! Велики. Ну, ничего, на следующую зиму в самый раз будут.
Рассказывал преувеличенно весело, как будто и не расстроился, что дала ему Ленка от ворот поворот. Рассказал, что живёт она с подругами – снимают очень хорошую благоустроенную квартиру на троих. Работает в шикарном ресторане и ничуть не унывает.
– А тебя-то чего сказала, Вась? – Шура спрашивала чуть не плача, на лбу продольная складка.
– А чего? Да ничего. Забыла она меня, тёть Шур. Еле узнала. И домой возвращаться не хочет. Машину очень хочет, деньги копит. Добавил я ей немного.
– О, Господи! Зачем? Сам ..., – Шура расплакалась, махнула рукой.
А он взял баян и запел, глядя на заснеженное заоконье:
– Снегопад, снегопад, снегопад давно прошёл,
Словно в гости к нам весна опять вернулась.
Отчего, отчего, отчего так хорошо?
Оттого, что ты мне просто улыбнулась.
И Шура уже улыбалась. А он так в старой фуфайке на зиму и остался. Только рукой махал – не нужно ему ничего.
***