Ещё чуть светало. Шура только зашла в дом из коровника, разливала молоко. Она случайно глянула в окно, во двор: пёс Угадай крутил хвостом перед вошедшим в калитку невысоким парнем в белой рубашке.
В одной руке у паренька большой чемодан с железными углами, в другой – какой-то жёлтый фрукт. И весь он как будто из другого "не ихнего" совсем мира.
Что за чудо с утра пораньше? Никак ищет кого, заблудился. И даже Угадай его не облаял – дело дивное. Но и рада была, что пёс не залился лаем, потому как в доме спала внучка. А она, как уж встанет, так и делу – стоп: уцепится за подол, шагу ступить не даст. А Шуре ещё молоко снести надо Трофимовым, чтоб Андреич его к машине с фермы отвёз.
Деревня их Заикино всем была хороша: не велика, тиха, травяниста. У каждого – сады, палисадники. Речка течет. Вышел из дома, и вот она – рядышком, хошь купайся, хошь рыбку уди. Пескарей полно. Сваришь их на ивовых прутиках – язык проглотишь.
Вот только добираться до деревни их не шибко радостно. От райцентра – двадцать вёрст. Автобусы обходят их Заикино стороной, как куда соберёшься – лови попутку, а машины тут редки. Оттого и удивилась Шура гостю. Даже для молочной машины с фермы из соседнего Крюкова ещё рановато, а тут – такой гость.
Шура решила стука не дожидаться, опять же, чтоб не разбудить Анютку. Шагнула в сени, открыла дверь. Гость, как видно, не спешил, теребил пса.
– Ой, здрасьте! Какой ласковый он у вас, – он поставил чемодан, перехватил фрукт. Шура разглядела – в руках он держал дыню.
– Здрасьте, – ласковым Угадай не был, обычно злющий на гостей, а тут...не проснулся что ли? – Кого Вам надо-то?
– А Алена дома?
– Кто?
– Алена. Я к ней приехал и к дочке.
Переспросила Шура потому что дочь ее вообще-то звали Леной. Но Шура знала, что имя "Лена" дочь не любила, и, когда поехала учиться, назвалась там Алёной.
Тут надо пояснить, что в деревне дочь Шуры была не на слишком хорошем счету. Как говорила баба Клава "Тьфу ты на твою Ленку!"
Росла – прелесть просто. Матрёшка да и только. Невысокая, фигуристая, кудрявая, с румянцем во всю щеку. И смешливая страшно. Палец покажи – хохотать будет три дня, если не дольше. Нрав легкий, с любым общий язык найдет.
Вот этот нрав и понес ее в юности. Не сиделось ей спокойно, увлекалась всем, что видела. Училище в райцентре не закончила, пошла работать проводницей – хотелось ей романтики дальних дорог. А потом приехала в Заикино, вроде как – в отпуск. Смотрит Шура, а дочь как-то и не спешит уезжать.
Заподозрила мать неладное. Неужели уволилась?
– Ленк, второй месяц пошел. Что это за отпуск такой? Деньги не платят.
И призналась Елена, что уезжать ей уж поздно – беременная она.
– Нету никакого мужа и не спрашивай. Сама выращу!
Деревня судачила. Шура ушла в себя, отмахивалась. Ну, случилось так – куда ж деваться. Видать, судьба. Саму Шуру когда-то тоже парень бросил перед самой свадьбой, когда уж была на сносях. Столько тогда позору пережила! И она, и мать с отцом. Отец на двое суток тогда пропал. На лодке на рыбалку уплыл, да и нету. Мать поседела, думала – утоп. А он вернулся, по столу стукнул, сказал:
– Вырастим! И чтоб ни слова в моем доме больше ни о каких женихах!
Больше женихов у Шуры и не было. Отца и матери давно нет, стукнуть по столу некому. Стукнула Шура себе по коленям:
– Вырастим, Ленка!
Но через полгода после рождения дочки Ленка опять запросилась в город. Дескать, работать буду – помогать деньгами. Шура плакала ночами. Она ведь ещё не пенсионерка, молодая, и садится дома с дитем не было ей никакого резона. Бабий век — сорок лет. Но дочь маялась, внучку Шура любила: сговорились – отпустила.
Взяла Шура с фермы корову, ещё своя была, сдавала молоко на ферму – вот и весь доход. От дочери деньги приходили лишь поначалу, а потом запропала она, даже и не писала по три месяца.
А деревня судачила – разве тут утаишь что.
– Ох, не пристают мужики к дому вашему, – качала головой баба Клава.
А этим утром Шура смотрела на улыбчивого гостя и не понимала абсолютно ничего.
– Алена. Я к ней приехал и к дочке.
– Нету Алёны, уехала она.
– А когда вернётся?
– Почем мне знать. Ступайте. Нету ее.
Шура закрыла дверь, но метнулась к маленькому оконцу в сенях. Парень уходить не спешил. Полез в чемодан, достал что-то – кормил собаку, озирался. И Шура устыдилась и рассердилась на себя. Чего это она? Не спросила ничего, в дом не позвала. А вдруг и правда – отец Анюткин. Только, зная натуру своей дочери, не сильно в это верила – Лена и наврать могла с три короба. Чего уж...
Она выглянула, он уже шел к калитке, смотрел по сторонам. У калитки их рос ветвистый старый клен.
– Эй! Погоди-ка.
Он вроде обрадовался, сразу поставил чемодан, обнял дыню обеими руками, смотрел на нее с какой-то детской надеждой.
– Ты издалека что ль?
– Я-то? Я сейчас из Средней Азии, из Чимкента. Я служил там.
– Служил? – Шура вообще ничего не понимала, но в дом его позвала, – Подите, хошь чаю попьете, все равно не на чем не уедете сейчас от нас. А на чем приехали -то?
Он заходил в дом, поставил чемодан, протянул ей дыню.
– Это Вам!
– Да ты что! Нет-нет, заберёшь. Дорогая, поди.
Он вытащил платок, вытер лоб. Волновался что ли?
– Тихо только, внучка у меня спит.
Он вдруг застыл, посмотрел настороженно, затаив дыхание. И Шура вспомнила, что назвался он ее отцом. Головой покачала, обдумывала этот факт. Вот те и на! Неуж правда?
– Проходи, проходи, – потом спохватилась, – Ох, чаю-то. Садись, сейчас я водички налью.
Она взяла чайник, плеснула из ведра колодезной воды, поставила на плиту. Он так и сидел на табурете, держа дыню в руках, осматривал кухню, потолок, цветы на подоконнике. Было ощущение, что осматривает всё это с каким-то внутренним удовольствием.
– Вот, так и живём, – оглядела собственные стены и Шура, – С внучкой. А Ленка... ну, Алёна-то, давно уж уехала. И носа не кажет. Сказала б, да сама не знаю где она.
– Не знаете? Да-а, я собственно и не думал как-то, – потянул он растерянно.
– Да ты дыню-то положи. Голодный небось? – захлопотала скорей. Полезла в стол, загремела посудой.
Он встал положил дыню в угол.
– Она мне все руки отмотала.
– Садись давай. Слушай-ка. Спешу я. Молоко отнесть надо. Сейчас доделаю, отнесу, да и поедим без спешки. Согрею всё. Ладно?
Молоко она относила соседям, они тоже коров держали. А уж там Андреич, сосед, помогал, грузил все на тачку и вез к машине с фермы.
– Так давайте я. Скажите куда, я и отнесу, – поднял брови, отозвался с желанием.
Шура на миг застыла, хотела отказаться, а потом вдруг подумала – а с чего б? И пусть.
– Через три дома у калитки боком так у палисадника скамья резная. Доска там рядом, вот на нее и поставишь.
– Давайте.
Шура мигом процедила, разлила по банкам, обернула тряпицей, объяснила ему что да как и проводила взглядом в окно. Вот уж не ждала такого помощника нынче.
Она достала холодную круглую картошку, хлеб в пластмассовой вазе, кусок мяса, раз уж гость в доме. А он опять потормошил во дворе Угадая и зашёл в дом.
– Вы не беспокойтесь, я перекусил в поезде.
Ему неловко было сидеть за их столом, колени в стол упирались, есть не спешил. И тут в проеме показалась Анютка – майка, трусики, волосы по плечам завитками. Она уставилась на гостя.
– Ой, здорОво..., – наклонился он, – Ты... ты ...
Анютка прошлепала к Шуре, схватила ее за подол.
– Боишься, боишься меня что ли? А я... Я ведь ...
Он вдруг подскочил, сунулся в свой чемодан, порылся там и достал большую коробку. Похоже, она занимала половину его клади. Кукла! В коробке лежала сказочная кукла с белыми локонами в розовом платье.
– Ух ты! – даже Шура пришла в восторг, взялась за грудь. Таких она и не видела.
А уж Анютка, ясно, шагнула к гостю сразу. Он достал куклу из коробки, протянул ей. Та переводила глаза с гостя на бабушку, как бы спрашивая и не веря своему счастью.
– Кукла красивая, Ань, да? Только сначала умыться надо и одеться, позавтракать надо, а уж потом – и за куклу.
Аня не реагировала, а вот парень заволновался.
– Да, точно. Вы простите, что я вот так... я просто не подумал. Она же ребенок. Накормить надо ...
Шура умывала Аню и все думала о нем. Вот ведь, принесла нелёгкая. И вроде как, и правда, отец. Взгляд тот же, и вихор белесый. И чего теперь делать? А ну, как претензии предъявит, что мать на бабку дитя свалила. Хотя ... по документам-то в графе отец у Аньки – прочерк, так что нечего бояться. Да и не похож он на страшного -то.
– Так ты прямо из части что ли? И дома не был? – спросила она его.
Он с улыбкой и выразительной детской радостью смотрел, как Аня ела кашу. А та кокетничала, стреляла в него глазами.
– Ест..., – кивала он на нее, – Ты кушай-кушай. Я-то? – повозился на стуле, хлебнул чая, – Я детдомовский. Бабка моя умерла, когда мне восемь было. Потом – ПТУ ремонтное закончил, а потом забрали.
Шура заморгала глазами.
– Так что? Выходит, некуда тебе и ехать?
– Нет, почему, – он все еще, улыбаясь, смотрел на Анютку, как на чудо природы, – Я вот сюда ехал. А нет, так, если я в Волгореченск вернусь, общежитие дадут. Только я думал, что мы с Аленой..., – он перевел глаза на Шуру, смутился, посмотрел в окно с грустью, – В общем, найти бы ее. Она ведь мне уж давно не пишет.
Шура вздохнула. Хотелось сказать, что она и матери-то родной не пишет, но уж не стала наговаривать на дочь чужому человеку. Но стало его жаль. Вроде как, оба они от Ленки одинаково пострадавшие.
– Звать-то тебя как?
– Василий, Вася, в общем.
– Вася, значит. А я – тетя Шура, а она – Анютка.
И опять он с любовью глядел на дочку.
– Анютка, – повторил, – Ты Анютка, да?
– Вот что. Отдохни с дороги. Останься на денёк. А там и поедешь. Давай-ка вот – за встречу, – она достала и поставила перед ним полбутылки вишнёвой наливки.
Он совсем растерялся:
– Да что Вы. Я не пью. Уж и забыл за эти два года.
– Ерунда. Человек с армии пришел, Родине отслужил, как не выпить за это? – она достала два гранёных стакана, глянула на свет и пошла споласкивать, – Расскажи хоть о себе. Да как с Ленкой у вас сладилось?
Аня увлеклась куклой, Шура отложила огород, а Васю чуток расслабила настойка, сняла его зажатость и он начал рассказывать о себе. Вырос Вася тоже в деревне. Мать его умерла в родах: прихватило ее дома, была одна, родить – родила, да изошла кровью. Вернулась бабушка, ребенок пищит, а дочь уж не дышит.
Подкосило это бабулю, но в руки себя взяла, ребенка из больницы домой после вернула. Да только, когда было Васе восемь, неожиданно умерла.
А с Еленой Вася познакомился ещё до армии. Красивую, уверенную в себе проводницу приметил в дороге. Там и познакомились. Потом встречаться начали. Он жениться обещал летом, случилось у них всё. И вдруг их, несколько парней даже не окончивших ещё училище, забрали в армию. Корочки-то дали, а вот жениться он не успел.
Уже в армию написала она ему, что беременная. Он ответил, что будет отпрашиваться, чтоб жениться. Но, увы, отослали их на далёкий блокпост, не отпустили. Вернулся через два месяца в часть, думал – писем гора, а писем и нет. Он писал ей, писал друзьям. Сообщили ему, что поехала рожать к матери в деревню, он и успокоился. Значит, хорошо все – будет там в деревне у матери с ребенком его дожидаться.
Всем говорил, что в деревне его жена с ребенком ждёт. О том, что родилась дочка, тоже знал, но не от нее, а от общих знакомых. Его перевели в другую часть, и адрес матери Лены он не знал. Считал, что теряются ее письма. Адрес Заикино узнал он только, когда вернулся в Волгореченск. Узнал адрес на станции, в отделе кадров железной дороги. Поехал сразу – к жене и ребенку.
Он сел на пол, играл с Аней. Играл охотно, по-детски. Шура пошла на огород, а сама и там все думала об этом неожиданном Васе. До чего наивен! Ленка, поди, и думать о нем забыла, а он ... И ведь ехал, как домой возвращался.
Когда вернулась она в дом, Вася спал на полу, лежал на боку в солнечном блике, согнув колени. Прижавшись к нему спиной, как в кресле, сидела Аня. Удивительно спокойная. Раньше ведь на огород брать ее приходилось, а она там покоя не давала, то и дело дёргала. То ли кукла так сегодня ее увлекла, то ли чувствует, что свой человек рядом.
Шура подложила парню под голову подушку, прикрыла одеялом и забрала Аню на улицу. Пусть поспит с дороги. Да и погостит пусть. Разве против она?
***