Салфетки не сходились. Нина Васильевна пересчитала в третий раз: десять человек, по две штуки — двадцать, а если кто-то станет вытирать руки после каждого блюда, тридцати не хватит. Пальцы подрагивали.
— Мать, хорош считать, — донеслось из комнаты. Геннадий сидел перед телевизором, но звук был выключен. — Час до гостей.
— Так я всё сделала уже. Картошка в духовке, мясо порезано, салаты накрыты.
Она переживала. Ещё как переживала. Сегодня Лёшеньке, внуку единственному, исполнялось десять лет. Первый юбилей. И отмечать решили здесь, в их двушке на окраине, потому что сын Серёжа сказал: Лёшка сам попросился к бабушке с дедушкой.
Последние два года внука Нина Васильевна видела от силы раз в три месяца, хотя жили в одном городе. Серёжа всё обещал заехать, но то работа, то ремонт, то поездка. А Лёшка рос где-то там, в новой квартире на Садовой, которую молодым купили Светины родители.
Стол Нина Васильевна собирала две недели. Откладывала с пенсии, Геннадий добавил свою, да ещё со сберкнижки сняли — хотелось внуку настоящий праздник устроить.
Купила хорошую свинину, запекла с чесноком и травами. Сделала три салата: оливье, с крабовыми палочками и винегрет. Торт заказала в кондитерской возле рынка — небольшой, но красивый, с машинками из мастики. Торт обошёлся почти во столько же, сколько всё остальное вместе.
Подарок выбирали долго. Конструкторы нынче стоили как золотые, деньгами дарить не хотелось — казалось, что откупаешься. Купили набор для выжигания, книгу про космос с яркими картинками, и Геннадий от себя добавил перочинный ножик — складной, с деревянной ручкой.
— Гена, ему десять лет. Куда ему нож?
— Мне отец в восемь подарил. Мужик растёт.
Серёжа с семьёй приехали ровно в пять. Лёшка вбежал первым, бросился к бабушке, обнял крепко, уткнулся макушкой в живот.
— Ба, привет! А можно на твоей кровати попрыгаю?
Света, невестка, поцеловала свекровь вскользь, едва коснувшись щеки, и сразу прошла в комнату, уставившись в телефон.
— Мам, привет, — Серёжа обнял мать. — Мои скоро подъедут.
Мои. Нина Васильевна каждый раз вздрагивала от этого слова. Как будто те, другие, были его настоящей семьёй, а они с Геннадием — так, случайные знакомые.
Валентина Павловна и Аркадий Семёнович появились в начале седьмого. Голос сватьи разносился по подъезду ещё с первого этажа.
— Аркаша, осторожнее, тут ступенька шатается. Господи, ну и подъезд. Лампочку вкрутить не могут.
Сватья вплыла в прихожую — крупная, в бирюзовом платье, с укладкой и свежим маникюром. Аркадий Семёнович следом, в летнем костюме, тащил два больших пакета с яркими бантами.
— Ой, ну и жарко у вас. Не проветриваете?
— Готовила много, — ответила Нина Васильевна.
— А, ну да. Понятно.
Валентина Павловна огляделась, и Нина Васильевна вдруг увидела собственную квартиру чужими глазами: обои с облупившимися углами, вешалка из восьмидесятых, три пары гостевых тапочек — все разные, потому что одинаковые в магазине не нашлись.
Аркадий Семёнович вручил внуку первый пакет. Лёшка вытащил коробку.
— Ого! Планшет! Это мне?!
— Последняя модель, — Валентина Павловна подняла подбородок. — Специально заказывали.
Из второго пакета появился велокомпьютер для электросамоката. Нина Васильевна про электросамокат слышала впервые.
За столом Валентина Павловна осмотрела угощения с таким выражением, будто ей предложили обед в заводской столовой.
— Это что, картошка?
— Запечённая. С чесноком.
— Аркаша, тебе нельзя, ты на диете. Доктор запретил.
Она положила себе немного оливье, поковырялась вилкой, отложила кусочек колбасы на край тарелки.
— Оливье. Как мило. Прямо как в девяностые. Помнишь, Аркаша? В Ницце таких салатов отродясь не видели. Там вообще не понимают, что это такое. Это чисто наша, советская история.
Нина Васильевна почувствовала, как горят уши и щёки.
— А это что? — сватья указала вилкой на соседнюю миску.
— Винегрет.
— Понятно.
Произнесла так, будто сказала «корм для собак».
Лёшка ел с аппетитом, не замечая повисшего напряжения. Серёжа молчал, сосредоточенно пережёвывая мясо. Света перебрасывалась с матерью взглядами, и обе еле заметно посмеивались.
— Вкусно, ба. Можно добавки?
Нина Васильевна положила ему ещё картошки и почувствовала секундное облегчение.
— У вас вай-фай какой скорости? — спросила сватья, не поднимая глаз от телефона.
— Обычный. Для наших нужд хватает.
— У нас триста мегабит. Но здесь, наверное, и десяти достаточно.
Геннадий под столом положил руку жене на колено. Сжал. Не сейчас. Потерпи.
После горячего Нина Васильевна внесла торт. Десять свечек горели ровно, отбрасывая тёплые тени на потолок. Лёшка зажмурился, загадал желание и дунул. Все свечки погасли разом.
Валентина Павловна подошла ближе, склонилась, принюхалась.
— Из какой кондитерской?
— Возле рынка. Там женщина сама печёт.
— Которая в подвальчике? Мы обычно в «Метрополе» заказываем. Там крем из настоящих сливок, без растительных жиров. Когда речь о детях, о внуках, о здоровье — хочется давать всё лучшее.
Она обвела рукой комнату — жест вышел широкий, словно извиняющийся за всё вокруг: за обои, за мебель, за угощение, за хозяев.
Геннадий принёс их подарок. Свёрток в газетной бумаге, перевязанный лентой. Лёшка развернул.
— Ого! Выжигательный аппарат! И ножик! И книжка про космос!
Он открыл книгу, замер на развороте с фотографией Сатурна.
Валентина Павловна посмотрела на подарки с нескрываемым недоумением.
— Выжигание? Серьёзно? Мы всё-таки в двадцать первом веке живём. Программирование, робототехника, языки. А выжигание — это что? Поделки для сельского кружка?
Геннадий хотел ответить, но Нина Васильевна сжала его руку.
Гости начали собираться около девяти. В прихожей стало тесно от курток и пакетов. Валентина Павловна подошла к Нине Васильевне, наклонилась к самому уху.
— Вы не обижайтесь, — сказала она полушёпотом, который слышали все. — Просто у нас другие стандарты. Мы привыкли к определённому уровню. Внуки не виноваты, что вы живёте скромно. Но это не значит, что их нужно приучать к экономии. Понимаете? Если детей с малых лет кормить оливье и винегретом, они так всю жизнь это и будут есть. Вы же не этого хотите для Лёши?
Серёжа стоял в двух шагах. Смотрел в пол. Молчал.
— Серёж, — Нина Васильевна повернулась к сыну. — Ты слышишь?
— Мам, хватит. Никто тебя не обижает.
— То есть я придумываю?
— Валентина Павловна просто хочет как лучше. Для Лёшки.
Света стояла за спиной мужа и улыбалась — краешком губ, почти незаметно.
Лёшка вышел последним. Задержался в дверях, обнял бабушку, уткнулся лицом в её фартук, который она так и не сняла.
— Спасибо, ба. Мне понравилось. Правда-правда.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Шаги на лестнице стихли.
Нина Васильевна прошла на кухню, села на табуретку у окна и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.
Геннадий вошёл, сел рядом на корточки, взял её за руки.
— Серёжа не заступился, — сказала она сквозь слёзы. — Стоял и молчал. Как будто я чужая. Как будто я ему никто.
— Нин, он в сложном положении. Между двух огней.
— В каком положении, Гена? Я его мать. Я его выносила, выкормила, ночей не спала. А он стоит и молчит, пока эта женщина меня при всех унижает.
Телефон зазвонил около одиннадцати. Геннадий снял трубку.
— Дедушка, это Лёша. Можно бабушку позвать?
Нина Васильевна вытерла лицо, взяла трубку.
— Алло, солнышко.
— Ба, ты плакала?
Она замерла.
— С чего ты взял?
— Видел. Когда уходили. Глаза у тебя были красные.
— Это от лука, солнышко. Много резала сегодня.
Лёшка помолчал. В трубке слышалось его дыхание.
— Ба, мне у тебя вкусно было. Правда. Вкуснее, чем везде. И подарок понравился. Завтра попробую выжигать. Только тайком от мамы, чтобы не ругалась.
Нина Васильевна улыбнулась сквозь слёзы.
— Осторожнее только. Не обожгись. Там насадка горячая.
— Ба, а можно я на каникулы приеду? На летние? Один, без родителей?
— Конечно можно, родной.
— Картошки своей сделаешь? И винегрет. Я люблю твой винегрет. Он лучше всех на свете.
Голос у Лёшки был серьёзный, совсем взрослый. Будто он всё понял — и про бабушку Валю, и про маму со Светой, и про папино молчание.
— Сделаю, солнышко. Обязательно сделаю.
Летом Лёшка приехал. Один, на целых три недели. Родители привезли и уехали в тот же день — дела, работа, ремонт на даче.
За три недели Лёшка загорел дочерна, ободрал оба колена, научился чистить картошку и резать лук, не плача. Выжигал каждый день по два-три часа. На прощание подарил бабушке разделочную доску с корявой надписью «Лучшей ба на свете» и котом, у которого одно ухо вышло заметно больше другого.
Нина Васильевна повесила доску на стену, на самое видное место.
Валентина Павловна потом звонила дочери, возмущалась:
— Почему Лёша к ним поехал? Мы же его в Турцию хотели свозить. Отель пять звёзд, всё включено, аквапарк, анимация. Что там у них интересного? Хрущёвка, картошка, какое-то выжигание. Дикость.
Света пожала плечами:
— Он сам попросился. Я не могла отказать.
С того лета Лёшка просился к бабушке на каждые каникулы. Осенние, зимние, весенние — хоть на неделю, хоть на три дня. Серёжа привозил его, сидел полчаса с телефоном в руках, пил чай, молчал и уезжал. Нина Васильевна больше не спрашивала сына, почему он тогда, на дне рождения, не сказал ни слова в её защиту. Просто перестала спрашивать.
На пятнадцатилетие Лёшка приехал к бабушке за день до праздника. Сам, на рейсовом автобусе, без предупреждения.
— Ба, я к тебе первой. Так хотел.
Нина Васильевна накрыла стол, как тогда, пять лет назад. Картошка запечённая, мясо с чесноком, три салата. Торт из той же кондитерской — только теперь без машинок, просто с шоколадной глазурью и ягодами.
— Вкусно, ба. Лучше, чем в любом «Метрополе».
— Ты там бывал?
— Бабушка Валя водила на прошлый день рождения. Пафосно, дорого и совершенно невкусно. Крем приторный, коржи как вата.
Лёшка доел картошку, отодвинул тарелку, помолчал.
— Ба, я тогда, пять лет назад, всё слышал. Что бабушка Валя тебе говорила в прихожей. И видел, как ты потом плакала на кухне. В щёлочку подглядывал из коридора.
Нина Васильевна опустила глаза. Сердце сжалось.
— Я тогда сильно разозлился. На бабушку Валю, на маму, на папу. Особенно на папу. Он же слышал. И молчал.
— Лёш, не надо ворошить. Давно было.
— Надо, ба. Пять лет молчал, хватит.
Он протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. Ладонь была большая, почти мужская.
— Ба, ты самая лучшая. И картошка твоя лучше всех ресторанов. Не важно, сколько что стоит. Важно, что с любовью сделано. Я это тогда понял, в десять лет. И с тех пор не забывал.
Слёзы навернулись снова. Но другие слёзы. Тёплые.
Валентина Павловна до сих пор не понимает, почему внук предпочитает «эту дыру» — так она говорит — их загородному дому с бассейном, сауной и домашним кинотеатром. Обижается, жалуется дочери, строит догадки.
Серёжа по-прежнему молчит.
А Нина Васильевна знает. Просто знает — и этого достаточно.
На кухне, над плитой, висит деревянная доска с корявой надписью и кривоухим котом. Она давно потемнела от времени и кухонного пара, но выбрасывать её никто не собирается.
Никогда.