Галина Петровна стояла на пороге в одиннадцать вечера. В старом плаще, в сбитом набок берете и с двумя клетчатыми сумками. Руки у неё тряслись.
— Выгнали, — выдохнула она. — Сказали, временно...
Ольга смотрела на мать и думала: два года назад она своими руками отдала этой женщине квартиру. Точнее — отдала сестре. По просьбе матери. «По-родственному, по-христиански».
А теперь мать стоит у её двери с баулами, как беженка.
Но начиналось всё, как водится, с застолья.
— Сало ты, Оля, конечно, хорошее купила, но дорогое, наверное? — Галина Петровна поджала губы, разглядывая тонкие мраморные ломтики на тарелке. — Можно было и попроще взять. Всё равно съедят и не заметят.
Ольга промолчала, аккуратно раскладывая салфетки. Сало было не просто «хорошим», а фермерским, с чесночком и перцем, купленным на рынке у знакомого мясника по цене крыла от самолёта. Она знала, что мать любит именно такое. Но признавать это вслух Галина Петровна не собиралась.
За столом в родительской трёшке собралась вся «династия». Светка, младшая сестра, уже заняла стратегическую позицию ближе к холодцу. Её муж, вечно жующий и молчаливый Виталик, наливал себе морс. Трое их детей — старший, уже прыщавый подросток Никита, и двое младших погодков — создавали шумовой фон, от которого у Ольги начинала пульсировать вена на виске.
— Мам, ну что ты начинаешь? — Светка подцепила вилкой самый красивый кусок буженины, тоже принесённой Ольгой. — Олька у нас богатая, может себе позволить. У неё ж ни котёнка, ни ребёнка. Куда ей тратить?
Ольга привычно пропустила укол мимо ушей. Это была их семейная мантра: «У Оли денег куры не клюют, потому что она не рожала». То, что Ольга работала главным бухгалтером в строительной фирме по двенадцать часов в сутки, в расчёт не бралось. Дети — вот единственная валюта, котирующаяся в этой квартире.
— Я салат с кальмарами сделала, — гордо объявила Светка, двигая в центр стола миску, где в море майонеза плавали сиротливые кусочки консервированного кальмара и дешёвая кукуруза. — Попробуйте, очень нежный.
Галина Петровна тут же оживилась:
— Вот умница, Светочка! И когда только успеваешь с тремя-то? А майонез какой брала? Тот, что по акции в «Пятёрочке»?
— Ага, большую пачку.
Ольга положила себе ложку «нежности» из вежливости. Есть это было невозможно — рис недоварен, кальмар резиновый. Зато её нарезку из балыка и сыра с плесенью дети смели за три минуты. Никита даже пальцем по тарелке провёл, собирая крошки дорблю.
— Вкусно, тёть Оль, — буркнул он. — А ещё есть?
— Нет, — отрезала Ольга. — Это деликатес, его едят понемногу.
Светка закатила глаза:
— Ой, ну конечно. Жалко ребёнку кусочек сыра. У тебя там в холодильнике небось плесневеет, а тут растущий организм.
— Давайте к главному, — голос Галины Петровны стал торжественно-печальным. Она отложила вилку и промокнула губы салфеткой. — Повод есть серьёзный.
Виталик перестал жевать. Светка напряглась, хотя явно знала, о чём пойдёт речь. Ольга почувствовала знакомый холодок в животе. Не к добру эти торжественные паузы.
— Отец наш, царствие ему небесное, квартиру на всех оставил, — начала мать, глядя куда-то в угол, где висел портрет отца в траурной рамке. — Но жизнь так сложилась... Светочке тесно. В двушке впятером — это же не жизнь, а мучение. У Никиты даже стола своего нет, уроки на кухне делает.
Ольга молча ждала. Она знала этот сценарий.
— А ты, Оля... — мать перевела взгляд на старшую дочь. В глазах читалась смесь жалости и требовательности. — Ты у нас женщина самостоятельная. Живёшь одна. Квартиру снимаешь, но хорошую. Зарплата достойная. Тебе эта доля в отцовской квартире — так, капля в море. А Светке — спасение.
— Мам, ты хочешь, чтобы я отказалась от наследства? — прямо спросила Ольга.
— Не отказалась, а уступила! — поправила Галина Петровна. — По-родственному. По-христиански. У Светы трое детей! Им нужнее. А ты себе ещё заработаешь, ты же одна. Куда тебе копить? В гроб с собой не заберёшь. А тут — родная кровь. Внуки мои.
Светка сидела с видом мученицы, которой все должны. Виталик вдруг очень заинтересовался узором на скатерти.
— То есть я правильно понимаю, — Ольга говорила медленно, стараясь не повышать голос. — Моя доля, которая по закону и по совести моя, должна перейти Свете просто потому, что она родила троих, а я — «пустоцвет», как ты любишь говорить соседкам?
Галина Петровна всплеснула руками:
— Ну зачем ты так грубо? «Пустоцвет»... Я же любя. Просто факт есть факт. Род продолжать надо. Света продолжила. А ты... карьеристка. Тебе проще. Ты пойми, мы ж не выгоняем тебя. Просто перепишешь долю на сестру, а я тут доживу спокойно. А потом вся квартира Свете и достанется. Это справедливо.
— А мне что? — Ольга усмехнулась. — Грамота за благотворительность?
— А тебе — совесть чистая! — отрезала мать. — И благодарность наша. Мы же семья. Или ты хочешь судиться с родной сестрой? Делить метры, когда у племянников спать негде?
Ольга посмотрела на племянников. Младшие дрались за последний кусок торта, размазывая крем по скатерти. Никита уткнулся в телефон. Светка смотрела на неё с вызовом: попробуй только отказать.
Ольга устала. Устала от этих намёков, от вечного чувства вины за свою бездетность, от того, что её успех считался не заслугой, а отягчающим обстоятельством.
— Хорошо, — сказала она. — Я подпишу.
Светка шумно выдохнула. Мать прослезилась.
— Вот и умница! Вот и правильно! — засуетилась Галина Петровна, подкладывая Ольге кусок своего пирога с капустой — сухого и пересоленного. — Знала я, что ты у меня добрая. Бог тебе воздаст.
— Только одно условие, — Ольга отодвинула пирог. — Оформляем всё официально, договором дарения. И вы меня больше с этим не трогаете. Никаких «дай на ремонт», «дай на мебель». Квартира ваша — расходы ваши.
— Да больно надо! — фыркнула Светка. — Сами справимся. Главное, чтоб метры были.
Нотариус, дородная дама с высокой причёской, смотрела на них поверх очков с профессиональным безразличием.
— Вы точно понимаете последствия сделки? — спросила она Ольгу, перекладывая бумаги. — Договор дарения безусловен. Обратного хода не будет.
— Понимаю, — кивнула Ольга.
Рядом сидела Светка, вся как на иголках. Она уже мысленно расставляла мебель в трёх комнатах.
— Оль, — шепнула сестра, пока нотариус печатала. — А у тебя наличные с собой есть? Тут пошлину платить надо, а у Виталика зарплату задержали, мы совсем без денег. Ты же заплатишь? Тебе же несложно...
— Потому что я одна и тратить некуда? — закончила за неё Ольга. — Нет, Свет. Уговор был какой? Квартира — ваши расходы. Плати сама.
Светка покраснела пятнами:
— Ну ты и скупая! Тебе жалко пять тысяч для родной сестры? Я же тебе потом отдам... с детских.
— Не отдашь, — спокойно ответила Ольга. — Плати или уходим.
Светка, цедя сквозь зубы что-то нелестное, полезла в потёртую сумку, достала кредитку. Лицо у неё было такое, будто Ольга вырвала у неё золотой зуб без наркоза.
Когда вышли на улицу, Светка даже не попрощалась. Схватила документы и побежала к метро, на ходу набирая кому-то сообщение — видимо, порадовать мужа, что теперь они московские домовладельцы.
Ольга осталась стоять на крыльце нотариальной конторы. Было странное чувство пустоты. Она только что своими руками отдала, по сути, несколько миллионов рублей. Но вместе с тем пришло и облегчение. Будто откупилась. Заплатила налог на спокойствие.
Вечером позвонила мать:
— Ой, Оленька, Света звонила, такая радостная! Говорит, всё подписали. Спасибо тебе, дочка. Теперь хоть умру спокойно, зная, что внуки при жилье.
— Живи долго, мам, — сказала Ольга. — Как там давление?
— Да скачет, проклятое. Лекарства вот кончились, а пенсия только через неделю. Света сейчас вся в расходах будет, ремонт затевают... Ты не могла бы мне перекинуть пару тысяч? Я потом...
Ольга перевела пять. «Потом» не наступит никогда — это она знала точно.
Два года пролетели незаметно. Ольга сменила работу, теперь она была финансовым директором в крупной логистической компании. Купила в ипотеку свою квартиру — двушку в хорошем районе, с панорамными окнами и гардеробной, о которой давно мечтала.
С роднёй общение свелось к минимуму. Звонки по праздникам и редкие визиты к маме, которые становились всё более тягостными.
Родительская квартира преобразилась. Светка с Виталиком сделали ремонт — дешёвый, но яркий. Везде натяжные потолки, пластиковые панели, фотообои с водопадами. Комнату отца заняли мальчишки. Зал превратили в родительскую спальню. А Галину Петровну переселили в самую маленькую комнату — бывшую детскую, где когда-то жили сёстры.
— Тебе, мам, много места не надо, — щебетала Светка, показывая Ольге «дизайнерские решения». — Тут тебе и телевизор, и кровать. Уютно, как в гнёздышке!
«Гнёздышко» было забито старым хламом, который не вписался в новый интерьер. Шкаф с одеждой Галины Петровны вынесли в коридор — в комнате он не помещался. Теперь её халаты и платья висели на открытой вешалке вперемешку с куртками внуков.
— А где мамин сервант? — спросила Ольга, не найдя привычной мебели с парадным хрусталём.
— Ой, выкинули это старьё! — отмахнулась Светка. — Только пыль собирает. Посуду я в коробки сложила, на балкон.
Галина Петровна сидела на краешке кровати — маленькая, сгорбленная.
— Всё хорошо, Оля, — сказала она тихо, когда Светка убежала на кухню отчитывать детей. — Ремонт красивый. Чисто.
— Мам, тебе удобно? Кровать узкая.
— Нормально. Я же старая, мне много не надо. Главное, дети довольны. Никитка вон, смотри, какой компьютерный стол ему поставили.
На столике у кровати стояла вазочка с конфетами. Дешёвые карамельки. Раньше мама любила «Мишку на Севере», но теперь, видимо, бюджет диктовал другое меню.
Ольга достала из сумки пакет.
— Я тебе рыбки привезла, форели. И икры немного. И вот, твой любимый зефир из «Ударницы».
Галина Петровна испуганно оглянулась на дверь.
— Ой, спрячь, спрячь в тумбочку! — зашептала она. — А то мальчишки увидят, всё растащат. Они меры не знают. Света ругается, говорит, нечего их баловать деликатесами, пусть суп едят. А я сама потом, ночью, с чайком...
Она суетливо запихивала банку икры под стопку постельного белья в тумбочке. У Ольги защемило сердце. Хозяйка квартиры, мать семейства, прячет еду от собственных внуков и дочери в своём же доме.
— Они тебя кормят нормально?
— Кормят, кормят! — закивала мать. — Суп всегда есть, каша. Света котлеты делает. Правда, в них хлеба больше, чем мяса — экономит... Виталик работу потерял, сейчас таксует, денег немного.
— Понятно. — Ольга положила на тумбочку конверт с деньгами. — Купи себе фруктов. Сама купи и сама съешь.
— Спасибо, доченька. Ты только не говори Свете, ладно? А то она обидится, что я у тебя беру. Скажет, позорю семью.
— Не скажу.
Уходя, Ольга слышала, как Светка выговаривает матери:
— Опять она тебе что-то притащила? Смотри, не приучай их к сладкому, у Артёмки диатез может быть. И вообще, лучше бы деньгами помогла — нам за коммуналку платить нечем в этом месяце.
Ольга захлопнула дверь, отсекая этот голос. Ей хотелось в душ. Смыть с себя этот липкий запах скудости и безысходности.
Звонок раздался в одиннадцать вечера. Ольга уже собиралась спать, намазав лицо ночным кремом за пять тысяч рублей — маленькая месть возрасту и генетике.
На пороге стояла Галина Петровна. В старом плаще, в сбитом набок берете и с двумя клетчатыми сумками. Рядом переминался таксист, недовольно поглядывая на счётчик.
— Доплати, дочка, у меня мелочи не хватило, — голос матери дрожал.
Ольга молча расплатилась, втащила сумки в прихожую. Они были тяжёлые.
— Мам? Что случилось?
Галина Петровна села на пуфик и заплакала. Не громко, не истерично, а как-то обречённо, по-стариковски, вытирая нос вязаной варежкой.
— Выгнали, — выдохнула она. — Сказали, временно. К Виталику брат приехал из деревни, жить негде, работу искать будет. Света говорит: «Мам, поезжай к Оле на недельку, у неё квартира пустая, места много. А нам тут друг на друге спать невозможно».
— На недельку? — Ольга всё поняла сразу. Брата никакого, скорее всего, нет. Или есть, но это лишь предлог.
— Сказали, пока он не устроится. А как он устроится? Он же пьёт... — мать всхлипнула. — Оля, я есть хочу. Я с утра только чай пила. Света суп сварила, но там одна вода и бульонный кубик. Я постеснялась просить добавки.
Ольга повела мать на кухню. Достала из холодильника запечённую индейку, овощной салат, нарезала сыр, разогрела вчерашнее рагу.
Галина Петровна ела жадно, роняя крошки на грудь. Руки у неё тряслись. Она хватала куски сыра пальцами, забыв про вилку.
— Вкусно, — бормотала она. — Господи, как вкусно. А у Светки всё пустое какое-то. Макароны эти серые, по акции, слипаются... Кетчупом польют — и едят. А я не могу, у меня изжога от кетчупа. Говорю ей, а она: «Не нравится — готовь сама». А на что я приготовлю? Пенсию-то я им отдаю, в общий котёл...
Ольга налила матери чаю с мятой. Смотрела, как та макает дорогое печенье в чашку, размачивая его — зубы уже не те.
— Значит, пенсию отдаёшь? — спросила она ровным голосом.
— Ну так семья же... Помогаю. Им тяжело.
— А тебе легко? Тебя выставили из твоего же дома, мам. Из квартиры, которую отец зарабатывал двадцать лет на заводе. Которую я тебе оставила.
— Ну не насовсем же! — испуганно встрепенулась мать. — Света сказала — временно!
— Нет ничего более постоянного, чем временное у Светы. — Ольга встала. — Пойдём, постелю тебе в гостиной. Диван там удобный.
Всю ночь она слышала, как мать ворочается, вздыхает и шаркает в туалет. Сама не сомкнула глаз. В голове крутились цифры, факты и слова. Жалость боролась со злостью. Злость побеждала.
Утром, за завтраком — омлет со шпинатом и свежевыжатый сок, на который мать смотрела как на заморскую диковину, — состоялся разговор.
— Я сегодня Светке позвоню, скажу, что ты у меня, — начала Ольга.
— Не надо ругаться, Оленька! — мать чуть не поперхнулась соком. — Поживу недельку и поеду. Я тихонько, мешать не буду. Готовить тебе буду, убирать...
— Мам, послушай меня внимательно, — Ольга отодвинула тарелку. — Ты туда не вернёшься.
— Как не вернусь? Там же мой дом! Прописка!
— Там теперь общежитие имени Светланы. Ты там лишняя. Они тебя выжили. Сначала в маленькую комнату, потом на коврик у двери, а теперь — сюда. Если ты вернёшься, через месяц тебя найдут с инсультом от нервов и голода. Или ты думаешь, «брат Виталика» испарится? За ним приедет его жена, потом их дети...
Галина Петровна опустила голову. Она всё понимала. Старость не делает людей глупыми — она делает их зависимыми.
— И что мне делать? В дом престарелых? — губы у неё затряслись.
— Жить здесь, — твёрдо сказала Ольга. — У меня. Места хватит. Еды — тем более. Никто куски считать не будет и прятать икру под подушку не придётся.
Мать подняла на неё глаза, полные слезливой надежды:
— Правда? Ой, доченька... Спасибо тебе. Я знала, что ты не бросишь. Ты у меня ответственная, не то что...
— Но есть условие, — перебила её Ольга.
— Какое? Всё что угодно! Пенсию буду тебе отдавать...
— Пенсию оставь себе. На лекарства и на мелкие радости — только себе, не этим нахлебникам. Условие другое. Дача.
Галина Петровна замерла. Дача была её отдушиной. Шесть соток, старый щитовой домик, грядки с клубникой и огурцами.
— Дача? — переспросила она. — Зачем тебе? Ты же не любишь в земле копаться. Говорила: «грязь и комары».
— Не люблю, — согласилась Ольга. — Но это моё условие. Ты переписываешь дачу на меня. Сейчас. Договором дарения.
— Но... — мать растерялась. — Я думала, дача Свете останется. У неё же дети, им витамины нужны, воздух свежий. Они там каждое лето...
— Света получила трёхкомнатную квартиру в центре. Целиком. Бесплатно. Моими стараниями и твоей... доверчивостью. Теперь Света там полновластная хозяйка. А дача будет моя.
— Но как же внуки? Куда они летом поедут?
— В детский лагерь. В Турцию. К родителям Виталика в деревню. Мне всё равно. Это будет моя дача. Я там газон посею. И мангал поставлю. И ни одной грядки с помидорами там не будет.
— Оля, это жестоко! — Галина Петровна попыталась включить привычную манипуляцию. — Ты отнимаешь у детей последнее лето! Они же ждут...
— Мам, — голос Ольги стал стальным. — Я не отнимаю. Я беру плату за твоё проживание, уход, питание и спокойную старость. Света свой выбор сделала — выставила тебя за порог. Теперь мой ход. Либо мы сейчас едем к нотариусу, оформляем дачу на меня, и ты живёшь здесь как королева — ешь форель и спишь на ортопедическом матрасе. Либо я вызываю такси, и ты едешь обратно к Свете, воевать за место на кухне с братом Виталика. Выбирай.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как гудит холодильник — дорогой, немецкий, забитый едой.
Галина Петровна смотрела на дочь. Впервые, наверное, она видела не «Ольку-пустоцвета», которой можно помыкать, а чужую, сильную женщину. Женщину, которую она сама такой сделала.
— Ты стала жёсткой, Оля, — прошептала мать.
— Я стала взрослой, мама. И научилась считать. Не только деньги, но и поступки.
Галина Петровна вздохнула — тяжело, с надрывом. Потом потянулась к вазочке с дорогим шоколадом, развернула блестящую обёртку.
— У Светки в том году огурцы погорели, она поливать забывала... — пробормотала она, отправляя конфету в рот. — А я говорила: вечером надо, тёплой водой. А она: «Сама знаю». Ничего она не знает... Ладно. Забирай дачу. Всё равно сил у меня уже нет на электричках туда мотаться.
Ольга кивнула.
— Собирайся, мам. Нотариус работает с десяти.
Она взяла телефон, чтобы вызвать такси. Внутри не было торжества — только холодное спокойствие бухгалтера, у которого наконец-то сошёлся годовой баланс. Дебет с кредитом. Жизнь за жизнь. Метры за метры.
И никаких долгов.
Через неделю Света позвонила.
— Оль, ты что, с ума сошла? Мать сказала, ты дачу на себя оформила! Мы же планировали там баню ставить летом! Никита уже друзей пригласил!
— Планы меняются, Свет, — Ольга держала телефон плечом, помешивая ризотто. За столом сидела Галина Петровна — румяная, в новом домашнем костюме — и с аппетитом уплетала салат с рукколой и креветками. — Кстати, мама просила передать, что у неё всё хорошо. А баню можете поставить у себя на балконе. Места там теперь достаточно.
Она нажала «отбой» и положила телефон на стол.
— Кто звонил? — спросила мать, хотя прекрасно знала.
— Ошиблись номером, — ответила Ольга, накладывая ей полную тарелку ароматного риса. — Ешь, мам. Остынет.
Галина Петровна улыбнулась, подцепила вилкой креветку.
— Вкусно, — сказала она. — А Света, небось, опять макароны варит.
— Небось, — согласилась Ольга. — Но это уже не наши проблемы.
Они ели молча. За окном шёл снег, засыпая город, скрывая грязь и серость. В квартире было тепло, пахло хорошим кофе и едой. И впервые за много лет за этим столом никто никому ничего не был должен.