«Мама резала крупнее», — скажет он. Людмила знала это наперёд. Нож стучал по доске ровно и методично. Она резала картошку тонкими кружочками — так, как когда-то учила её собственная мама. Аккуратно, чтобы каждый был одинаковой толщины. За двадцать лет брака научилась делать это почти идеально. И всё равно будет не так.
— Люда, а ты почему так мелко режешь? — Виктор заглянул на кухню. — Мама всегда крупнее резала, и получалось вкуснее.
Людмила промолчала. Нож продолжал стучать.
Они познакомились на дне рождения общей знакомой. Виктор показался ей серьёзным, надёжным. Работал инженером, не пил, к маме относился с уважением. Последнее Людмила тогда записала в плюсы.
На третьем свидании он повёл её в гости к Галине Петровне.
— Мамуля, познакомься, это Люда, — представил он, и Людмила сразу почувствовала на себе оценивающий взгляд.
Свекровь накрыла стол так, будто ждала делегацию из министерства. Три вида салатов, горячее, холодец с хреном.
— Витенька у меня избалованный, — улыбалась Галина Петровна. — Привык к домашней еде, в столовых есть не может.
Людмила тогда подумала: ничего, и я так смогу. Молодая была, глупая.
Первый год брака прошёл в негласном соревновании. Людмила старалась изо всех сил. Вставала в шесть утра, чтобы приготовить мужу завтрак. Гладила рубашки так, чтобы ни одной складочки. Убирала квартиру до блеска каждые выходные.
— Неплохо, — говорил Виктор, пробуя её стряпню. — Но у мамы котлеты сочнее получались.
— Может, рецепт другой? — осторожно спрашивала Людмила.
— Да рецепт тот же самый. Просто руки у неё золотые.
Людмила кивала и записывала себе: добавить больше лука, замочить хлеб в молоке подольше. В следующий раз котлеты получились точно как у свекрови — она специально ездила пробовать, сравнивать. Виктор съел молча и ничего не сказал. Значит, нормально.
Через два года родился Димка. Людмила думала, что теперь-то муж перестанет сравнивать. Ей было не до кулинарных подвигов между кормлениями и бессонными ночами.
— Люда, почему суп несолёный? — Виктор отодвинул тарелку. — Мама, когда меня растила, тоже не высыпалась, но еда у неё всегда была нормальная.
— Так посоли, — Людмила укачивала орущего младенца.
— Не груби. Я просто говорю, как есть.
Галина Петровна приезжала помогать два раза в неделю. Приезжала — и комментировала.
— Людочка, а почему ты пелёнки так складываешь? Неудобно же доставать потом.
— Людочка, а молочную смесь лучше другой фирмы брать, я Витеньку проверенной кормила.
— Людочка, а зачем столько игрушек? Витенька в детстве с одним медведем играл и вырос нормальным человеком.
Людмила слушала, кивала, делала по-своему. Но при Викторе соглашалась со всем, потому что иначе начинался разговор про неблагодарность и про то, как ему повезло с матерью и не повезло с женой.
Димке исполнилось двенадцать, когда Людмила впервые сорвалась.
Был обычный вечер. Она забрала сына из школы, приготовила ужин, помыла посуду, проверила уроки. Села наконец отдохнуть, включила телевизор.
Виктор вернулся с работы, поел и сел рядом.
— А компот что, из магазина? — спросил он, разглядывая стакан.
— Из магазина.
— Мама всегда сама варила. Говорила, что в магазинных одна химия.
Людмила медленно повернулась к мужу.
— Твоя мама не работала ни дня в жизни. Твой отец прилично зарабатывал. У неё была домработница раз в неделю. И ты был единственным ребёнком, а не двое, как у моей мамы. Может, поэтому у неё хватало времени варить компоты?
Виктор посмотрел на неё как на сумасшедшую.
— Ты чего завелась? Я просто сказал про компот.
— Ты не просто сказал. Ты четырнадцать лет говоришь. Каждый божий день. Мама то, мама сё. Я уже наизусть знаю, как твоя мама жарила рыбу, как крахмалила бельё, как расставляла книги на полке.
— Люда, успокойся.
— Я спокойна. Просто хочу спросить: ты вообще замечаешь, что́ я делаю? Или только то, что я делаю не так, как твоя мама?
Виктор встал и ушёл в спальню. Людмила просидела перед телевизором до часа ночи, хотя ничего не смотрела. Утром муж вёл себя как ни в чём не бывало. Она тоже.
Шли годы. Димка окончил школу, поступил в институт. Людмила привыкла к сравнениям, как привыкают к хронической боли в спине. Не замечаешь, пока не напомнят.
Виктор напоминал регулярно.
— Люда, зачем ты кладёшь сметану в фарш? Мама никогда так не делала.
— Люда, почему скатерть не отглажена? Мама даже кухонные полотенца гладила.
— Люда, а помнишь мамино фирменное блюдо? Вот это был вкус. Может, у неё рецепт попросишь?
Людмила просила. Галина Петровна снисходительно диктовала, Людмила записывала, готовила точно по рецепту. Виктор пробовал и качал головой.
— Не то. У мамы как-то по-другому получалось.
— Я всё сделала, как она сказала.
— Значит, руки не оттуда растут.
Он говорил это будничным тоном, без злости. Просто констатировал. Людмила выбрасывала остатки ужина и думала, что вот так, наверное, люди и теряют себя. Постепенно, день за днём, пока однажды не просыпаешься и не понимаешь, кто ты вообще такая.
Свёкор умер внезапно. Лёг спать и не проснулся. Ему было семьдесят три, давно жаловался на сердце, но всё равно для всех это стало ударом.
Галина Петровна на похоронах держалась молодцом. Не плакала, распоряжалась, следила за поминками. Людмила смотрела на неё и думала: сильная женщина. Надо отдать должное.
Через месяц Виктор приехал домой с новостью.
— Мама хочет к нам переехать. Одной ей тяжело, да и здоровье уже не то.
Людмила почувствовала, как что-то внутри неё сжалось в тугой узел.
— А почему к нам? У неё же своя квартира, хорошая, в центре.
— Хочет сдавать. А жить с семьёй. Мы же единственные близкие.
— А меня ты спросил?
Виктор удивлённо поднял брови.
— Люда, это моя мать. Что значит «спросил»? Она нуждается в помощи.
— Я понимаю. Но хотела бы, чтобы со мной хотя бы посоветовались.
— Ну вот я с тобой советуюсь. Ты против?
Людмила помолчала. Сказать «да» означало войну. Сказать «нет» — капитуляцию.
— Я не против. Просто надо подготовить комнату.
Галина Петровна переехала через две недели. Привезла три чемодана вещей, любимое кресло-качалку и набор чугунных сковородок.
— Витенька, поставь мне сковородки на кухню, — командовала она с порога. — У Людочки посуда несерьёзная, на такой нормально не приготовишь.
Людмила молча смотрела, как свекровь занимает полки в шкафу, раскладывает свои баночки с приправами, переставляет её кастрюли.
— Галина Петровна, это была моя полка.
— Людочка, я тут немножко по-другому организую, так удобнее. Я же знаю, как Витенька любит.
Виктор сиял.
— Мамуля, как же я рад. Теперь заживём по-настоящему.
Людмила вышла из кухни. Молча.
Первый месяц превратился в кошмар. Галина Петровна вставала в шесть утра и гремела посудой. Готовила завтраки, обеды, ужины. Комментировала каждое движение невестки.
— Людочка, ты почему овощи так моешь? Надо в тазике, в проточной воде грязь не отходит.
— Людочка, зачем включаешь посудомойку полупустую? Это расход воды и электричества.
— Людочка, а почему полы моешь без уксуса? С уксусом блестят лучше.
Виктор ходил довольный.
— Вот видишь, Люда, как надо. Мама за неделю порядок навела.
Людмила смотрела на идеально отглаженные занавески, на вымытые до скрипа полы, на ужин из трёх блюд — и молчала. Ей было нечего сказать. Свекровь действительно делала всё безупречно. Двадцать лет сравнений наконец получили наглядное подтверждение.
Она приходила с работы и не узнавала собственную квартиру. Всё было переставлено, перемыто, переложено. Её вещи оказывались не на своих местах. Её продукты использовались без спроса.
— Галина Петровна, а где мои контейнеры для обедов? — спрашивала она.
— Эти пластиковые? Выбросила. Пластик вреден, Людочка. Я тебе стеклянные купила, вон в шкафу.
Людмила открывала шкаф и видела три одинаковых стеклянных контейнера вместо своих шести разноцветных, которые она годами подбирала под размер порций.
К концу первого месяца Людмила чувствовала себя гостьей в собственном доме. Она не могла приготовить еду — кухня была занята. Не могла посмотреть телевизор — свекровь смотрела сериалы. Не могла просто посидеть в тишине — Галина Петровна постоянно что-то комментировала.
— Витенька, ты заметил, как я курицу сегодня сделала? По-новому, с розмарином.
— Мамуля, объедение. Вот это я понимаю — настоящая еда.
Людмила жевала эту курицу и думала, что она, наверное, и правда вкусная. Но кусок не лез в горло.
Ночью, когда муж засыпал, она лежала и смотрела в потолок. Считала годы. Двадцать лет сравнений. Теперь они стали ежедневными, ежечасными. Раньше Виктор хотя бы не видел, как его мама готовит. Теперь видел.
Всё изменилось на шестой неделе.
Людмила вернулась с работы и застала странную картину. Свекровь сидела в кресле-качалке перед телевизором. На кухне было пусто. Не было привычного запаха готовящейся еды.
— Галина Петровна, вы сегодня не готовили? — осторожно спросила Людмила.
— Устала, Людочка. Ноги гудят. Решила отдохнуть.
— Может, вам нехорошо? Врача вызвать?
— Да нет, просто устала. Возраст.
Людмила кивнула и пошла на кухню. Открыла холодильник, достала продукты. Через полчаса ужин был готов.
Виктор пришёл с работы и удивлённо принюхался.
— А мама не готовила?
— Устала, отдыхает.
Муж заглянул в комнату к матери, потом вернулся на кухню.
— И что у нас?
— Макароны с фаршем.
Виктор сел за стол, взял вилку. Молча съел порцию. Людмила ждала комментария про мамину пасту или мамин соус. Комментария не последовало.
На следующий день повторилось то же самое. И через день тоже. Галина Петровна всё больше времени проводила в кресле перед телевизором. Ссылалась на усталость, на ноги, на возраст.
— Людочка, а суп сваришь? Мне что-то неохота возиться.
— Конечно, Галина Петровна.
Людмила варила суп, жарила котлеты, пекла запеканки. Убирала квартиру, стирала, гладила. Как и раньше. Только теперь на одного человека больше.
Виктор начал замечать.
— Люда, а мама почему не помогает?
— Говорит, устала.
— Она каждый день уставшая?
— Видимо, да.
Муж нахмурился, но ничего не сказал. На следующий день снова спросил:
— А мама опять не готовила?
— Нет. Я сделала рыбу с картошкой.
— Нормально.
Людмила чуть не выронила тарелку. «Нормально» от Виктора звучало как комплимент года.
Прошёл ещё месяц. Галина Петровна окончательно освоилась в роли пожилой родственницы, за которой нужен уход. Она больше не командовала на кухне, не переставляла вещи, не комментировала действия невестки. Просто сидела в кресле, смотрела телевизор и ждала, когда ей принесут еду.
— Людочка, а чай сделаешь?
— Сейчас, Галина Петровна.
— Людочка, а подушку поправишь?
— Конечно.
Виктор наблюдал за этим с нарастающим удивлением. Его мать, которая всю жизнь была образцом хозяйственности, превратилась в обычную пожилую женщину. С капризами, ленью и нежеланием что-либо делать.
— Мама, может, ты хоть чай сама себе нальёшь? — однажды не выдержал он. — Люда и так устаёт на работе.
— Витенька, у меня ноги больные, ты же знаешь.
— Ты вчера до магазина сама дошла. За журналами.
Галина Петровна поджала губы.
— Так то до магазина. А по квартире ходить тяжело. Людочка не против, правда, Людочка?
Людмила промолчала. Она давно поняла, что свекровь не больная. Свекровь просто не хотела ничего делать. Всю жизнь играла роль идеальной хозяйки, а теперь, когда рядом появился кто-то, на кого можно переложить работу, с удовольствием эту роль оставила.
Однажды вечером Людмила накрывала на стол. Поставила тарелки, разложила приборы, принесла сковороду с запечёнными овощами и курицей.
— Гарнир мог бы быть другой, — пробормотала Галина Петровна, глядя в тарелку.
Людмила напряглась. Сейчас начнётся.
— Мама, — вдруг сказал Виктор. — Не нравится — не ешь.
Повисла тишина.
— Витенька, я просто сказала...
— Ты каждый день «просто говоришь». Люда готовит, убирает, работает. А ты сидишь и комментируешь. Может, хватит?
Людмила перестала дышать. За двадцать лет Виктор ни разу не сказал матери ни слова поперёк.
— Я больной человек, — начала Галина Петровна.
— Ты не больная. Ты просто не хочешь ничего делать. Я вижу.
Свекровь открыла рот, закрыла. Посмотрела на сына, потом на невестку. Поджала губы и демонстративно отвернулась к телевизору.
Ужин прошёл в молчании. Когда Людмила убирала посуду, Виктор подошёл к ней.
— Спасибо за ужин.
Три слова. Первые за двадцать лет.
После того вечера что-то изменилось. Виктор стал замечать то, чего не замечал раньше. Как Людмила встаёт рано, чтобы успеть всё сделать до работы. Как возвращается усталая и всё равно готовит. Как ухаживает за его матерью, которая палец о палец не ударит.
— Люда, давай я посуду помою, — однажды сказал он после ужина.
Она едва не выронила чашку.
— Ты? Посуду?
— А что такого? Руки не отвалятся.
Он мыл неумело, разбрызгивал воду, забывал ополаскивать. Но мыл. Людмила смотрела на его спину и не понимала, что чувствует.
Галина Петровна притихла. Больше не комментировала еду, не давала советов, не вспоминала, как она делала раньше. Сидела в своём кресле, смотрела телевизор и изредка просила чай.
— Мама, может, сама нальёшь? — спрашивал теперь Виктор.
— Ладно, ладно, — ворчала та и шла на кухню.
Людмила наблюдала за переменами и ждала подвоха. Двадцать лет научили её не доверять хорошему. Хорошее всегда заканчивалось.
Но проходила неделя, другая, месяц. Виктор продолжал благодарить за еду, иногда помогал по дому, перестал сравнивать. Людмила готовила, убирала, работала — всё как обычно. Только теперь это кто-то замечал.
— Как ты? — спросила подруга при встрече.
— Нормально, — ответила Людмила.
— А что со свекровью? Вы же теперь вместе живёте?
— Живём.
— И как?
Людмила задумалась. Как объяснить? Что муж наконец увидел её, но она не уверена, нужно ли ей это теперь? Что двадцать лет сравнений не стираются одним «спасибо за ужин»? Что она улыбается Виктору днём, а ночью отворачивается к стене, потому что не может простить?
— Нормально. Притёрлись.
Подруга кивнула. Расспрашивать не стала.
Вечером Людмила готовила ужин. Обычный, без изысков. Картошка с мясом, салат из свежих овощей.
Виктор сел за стол, положил себе порцию.
— Вкусно, — сказал, прожевав. — Знаешь, я раньше не замечал, как ты готовишь. А ты хорошо готовишь.
— Спасибо.
— Правда, Люд. Мама, она, конечно, тоже умела. Но это было давно. А ты — каждый день.
Людмила смотрела на мужа и молчала. Хотелось сказать: а где ты был все эти годы? Почему понадобилось привезти мать и увидеть, что она обычная женщина, которая просто не желает шевелиться, — чтобы наконец заметить меня?
Но она ничего не сказала. Налила себе чай. Посмотрела на свекровь, которая жевала картошку и смотрела в телевизор. На мужа, который впервые за двадцать лет видел в ней человека, а не неудачную копию своей матери.
Галина Петровна подняла голову.
— Людочка, а добавки можно?
— Конечно.
Людмила положила свекрови ещё картошки. Та кивнула, не сказав ни «спасибо», ни «могло быть лучше». Просто приняла как должное — как принимала последние три месяца.
Виктор посмотрел на мать, потом на жену.
— Мама, а «спасибо» сказать?
— За что? — искренне удивилась Галина Петровна.
— За ужин.
Свекровь пожала плечами.
— Спасибо, Людочка.
Людмила кивнула. Вот теперь и мать говорит «спасибо». Все стали благодарить. Внешне — семейная идиллия.
А внутри она всё ещё считала. Двадцать лет умножить на триста шестьдесят пять. Больше семи тысяч ужинов без единого «спасибо». Без единого «вкусно». С постоянным «мама делала лучше».
Больше семи тысяч раз она была недостаточно хороша.
Теперь Виктор благодарил каждый вечер. Людмила улыбалась в ответ.
И каждую ночь отворачивалась к стене.