Этот Новый год должен был стать таким же, как и предыдущие десять: шумным, затратным и совершенно не их праздником. Но в этот раз что-то пошло не по сценарию. Вместо того чтобы нарезать тазики оливье для оравы родственников, Лена и Сергей решили нарезать... правду-матку. И это оказалось самым дорогим блюдом на их столе.
В семье Лены и Сергея давно сложилась интересная традиция. Называлась она «Аттракцион невиданной щедрости», и билеты на него для родственников были бесплатными и бессрочными. Круглый год их петербургская «трёшка» — единственное ценное, что досталось Сергею от бабушки, за что родня его тихо и люто ненавидела, — работала как бесплатная гостиница, камера хранения, бюро добрых услуг и микрофинансовая организация с нулевым процентом и отсутствием сроков возврата.
Сами они жили, мягко говоря, средне. Лена крутилась администратором в стоматологии, Сергей сутками крутил баранку на развозке стройматериалов. Двое детей-школьников, вечно растущие цены на всё и ипотека за дачный участок — кусок земли с бытовкой, который они сдуру взяли три года назад, — съедали бюджет подчистую. Но отказать они не могли. Как-то так повелось. Вроде интеллигентные люди, неудобно же. Родная кровь.
Сергей обычно называл их положение «общественной кормушкой». Он вообще любил выражаться образно, с таким, знаете, народным колоритом, который появляется, когда жизнь изрядно побила.
— Опять наша калитка нараспашку, — вздыхал он, глядя на разрывающийся телефон жены. — Сейчас начнут кусками отщипывать, как от кабанчика перед Рождеством.
Особенно этот «аттракцион» набирал обороты в декабре. Петербургский предновогодний ажиотаж, слякоть под ногами, толпы в метро, все бегут, всем надо. И родственникам, конечно же, надо больше всех.
Началось всё числа пятнадцатого, с лёгкой артиллерии. Позвонила двоюродная сестра Лены, Светка. Светка — это такое вечное «ой, девочки, я опять не рассчитала». Жила она одна с сыном, работала на полставки где-то в архиве за копейки и постоянно находилась в состоянии финансового анабиоза.
— Ленусь, привет! — защебетала трубка, словно и не было полугода молчания с момента последнего займа. — Слушай, тут такое дело. У Димки ёлка в школе, срочно нужен костюм звездочёта. Я нашла на Авито, шикарный, всего полторы тысячи. Но у меня сейчас до зарплаты… ну, сама понимаешь. Перехвати, а? Я вот-вот отдам. Мамой клянусь!
Лена вздохнула. Знала она это «вот-вот». Предыдущие две тысячи за «срочный ремонт ботинка» возвращались уже полгода, при этом в соцсетях Светка регулярно постила фото из кафе. Она посмотрела на список продуктов к Новому году, лежащий на столе, где красная икра была вычеркнута как излишество.
— Свет, ну у нас самих сейчас впритык…
— Ой, да ладно тебе! — голос в трубке сразу потерял елейность. — У Сергея вон заказов перед праздниками полно. Не жмись, Ленка. Ребёнок же без праздника останется. Тебе что, полторы тысячи жалко для родного племянника?
И вот это «жалко» всегда срабатывало как спусковой крючок. Комплекс хорошей девочки. Лена перевела. Вечером Сергей, узнав об этом, только крякнул.
— Звездочёт, говоришь? Ну-ну. Видел я этого звездочёта в соцсетях, Светка новые ресницы выложила сегодня. Такие, знаешь, опахала. Как раз тысячи на две потянут. Ну да ладно, у нас же печатный станок в кладовке стоит, нам не жалко.
Это была первая ласточка. Числа двадцатого в игру вступила тяжёлая артиллерия в лице тётки Марины из Краснодара, маминой сестры. Тётка Марина была женщиной корпулентной, шумной, с командным голосом и очень любила «культурную столицу», особенно за чужой счёт.
Она позвонила не спрашивать разрешения, а ставить перед фактом.
— Леночка, встречайте! Двадцать третьего прибываю утренним поездом. Решила вот развеяться, на Невский посмотреть в огнях, давно не была. Гостинцев везу — банку аджики своей и орехов грецких мешок!
Сергей, услышав это по громкой связи, попытался было заикнуться, что у них перед праздниками завал на работах, дети контрольные пишут, и вообще, может, в гостиницу?
— Какая гостиница, с ума сошёл? — возмутилась трубка так, что динамик затрещал. — Родная племянница в городе с трёхкомнатной квартирой, а я по чужим углам мыкаться буду? Деньжищи такие платить буржуям. Я же ненадолго, недельку всего. И вообще, я уже билеты взяла, невозвратные.
Приехала. Заняла большую комнату, разложив свои необъятные чемоданы так, что пройти можно было только бочком. Банка аджики была торжественно, как орден, вручена Лене.
Начался культурный марафон. Тётка Марина требовала возить её по магазинам.
— Серёж, ну что ты как неродной? — гудела она. — Мне в «Галерею» надо, подарки своим купить. У вас там выбор лучше, чем у нас. Отвези вечерком, тебе всё равно по пути.
— Тёть Марин, я работаю до восьми, пробки дикие, предновогодние, я еле живой приезжаю.
— Ой, ну что ты начинаешь? Бензина жалко для тётки? Я же гостья!
И Сергей вёз. Стоял в глухих пробках на Лиговском, жёг бензин, ждал её три часа у примерочных, слушал, как она торгуется в бутиках, выбивая скидку, хотя при деньгах была — пенсия хорошая, плюс квартиру сдавала. При этом за бензин тётка предложить забывала, а перекусить они заходили в кафе, где платил, естественно, Сергей. «У меня только пятитысячные, потом сочтёмся», — махала рукой тётка.
Дома она критиковала Ленину стряпню.
— Что-то колбаса у вас какая-то… бумажная, — морщилась она, отправляя в рот очередной бутерброд. — У нас на Кубани такую даже собаки не едят. Экономите, что ли? Зря. Здоровье-то одно.
Лена молча глотала обиду, нарезая ту самую «бумажную» колбасу, купленную по акции, потому что полторы тысячи ушли на «звездочёта», а бензин нынче дорог.
Градус напряжения рос по мере приближения тридцать первого числа. Деньги таяли с катастрофической скоростью. Тётка Марина ела за троих, постоянно требовала то свозить её на ярмарку, то купить ей «вот тот вкусный тортик из "Севера", я потом отдам».
Апофеозом стал звонок родного брата Сергея, Вовки. Вовка был младшеньким, тридцатипятилетним любимцем матери, и по жизни шёл с девизом «авось пронесёт». У него было двое детей, жена в перманентном декрете и куча «гениальных бизнес-идей», которые требовали вложений. Вкладывался обычно Сергей.
Двадцать седьмого декабря Вовка позвонил, дыша в трубку энтузиазмом.
— Серёга, брат! Тут тема такая. Мы решили к вам на Новый год завалиться! Всей семьёй! А то что мы, как чужие, порознь сидим? Мама тоже приедет, она сказала, у вас места много, трёшка же.
Сергей медленно сел на табуретку в кухне, чувствуя, как начинает дёргаться глаз.
— Вов, подожди. Каким «всей семьёй»? У нас тётка Марина в большой комнате оккупировала всё пространство. Дети в детской. Мы с Леной в спальне. Куда вас четверо плюс мама? На люстру?
— Да ладно тебе, Серёга! Не будь занудой. В тесноте, да не в обиде. Мы матрасы кинем в гостиной, на полу, рядом с тёткой. Дети вообще на диванчике поместятся, они маленькие. Главное же — вместе! Весело будет! С нас — шампанское! Две бутылки!
Шампанское. С них. Две бутылки. Сергей вспомнил, как в прошлый раз Вовка «с семьёй» гостили неделю. Съели недельный запас продуктов за два дня, разбили Ленину любимую вазу, подарок от коллег, и оставили после себя гору грязного белья. И ещё Вовка занял пять тысяч «до получки», которые отдаёт уже год, зато купил себе новый спиннинг.
— И ещё, Серёг, — продолжал Вовка, не чувствуя паузы и напряжения брата. — Мне тут твоя машина нужна будет. Буквально на пару дней, тридцатого и тридцать первого. Надо кое-что смотаться, забрать, ну, по делам, бизнес мучу. Ты же всё равно отдыхать будешь, бухать.
Это был удар под дых. Машина была для Сергея кормилицей, его рабочим инструментом. Без неё он как без рук, особенно в предновогодний «чёс», когда можно было заработать двойной тариф и закрыть дыры в бюджете.
— Вов, машина мне самому нужна. Я работаю. Это мой хлеб.
— Да ладно, поработаешь потом! Всех денег не заработаешь. Брат просит, ё-моё. Мне очень надо. Я же не чужой человек.
Сергей положил трубку, не прощаясь. Посмотрел на Лену, которая как раз пыталась уместить в холодильник очередной торт для тётки Марины, купленный на последние деньги. Посмотрел на тётку Марину, которая сидела перед телевизором, задрав ноги на журнальный столик, и громко, с удовольствием комментировала какую-то передачу.
— Лен, — сказал он тихо, и голос его был каким-то чужим, деревянным. — А у нас деньги вообще остались?
— Тысяч семь до десятого числа, до аванса, — так же тихо ответила Лена, не оборачиваясь. — Если ипотеку сейчас не платить, а отложить на потом, просрочить.
Семь тысяч. На четверых. Плюс тётка Марина, которая ни в чём себе не отказывает. Плюс Вовка с семьёй и мамой, которые едут «с шампанским».
И тут у Лены, всегда такой спокойной, терпеливой, всё понимающей Лены, что-то щёлкнуло внутри. Будто лопнула струна, натянутая до предела. Она вдруг очень ясно, в деталях увидела эту картину: они с Сергеем, уставшие, без копейки денег, мечутся между плитой и гостями, стелют матрасы на полу в собственной квартире, слушают претензии тётки Марины про невкусную колбасу, а Вовка в это время гробит их машину, на которой Сергею ещё работать и работать.
— Серёж, — сказала она, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо, даже сталь прорезалась. — А давай-ка мы… это. Перекроем краник.
Сергей удивлённо посмотрел на жену, словно впервые её видел.
— То есть как?
— А вот так. Хватит. Аттракцион закрывается.
Вечером состоялся «парад суверенитетов», как потом, уже с нервным смешком, назвал это Сергей.
Сначала Лена зашла в большую комнату к тётке Марине. Та смотрела сериал, громко хрустя яблоком.
— Тётя Марина, — сказала Лена, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения, а звучал по-деловому. — Нам с Сергеем нужно серьёзно поговорить.
— Ой, что случилось? — тётка даже звук убавила, недовольно поморщившись. — Кто-то помер? Лица на тебе нет.
— Нет, все живы, слава богу. Дело в другом. Мы посчитали наши финансы. К сожалению, мы больше не можем вас содержать в прежнем режиме. Продукты, бензин, ваши поездки, кафе — это всё стоит денег, которых у нас сейчас просто нет. Поэтому, если вы хотите остаться до Нового года, вам придётся взять на себя часть расходов. Покупать продукты на общий стол, оплачивать бензин, если вам куда-то надо ехать. Это будет справедливо.
Тётка Марина побагровела так, что стала похожа на перезрелый помидор. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Что?! — наконец выдавила она, и голос её сорвался на визг. — Вы… вы с меня деньги требовать вздумали? С родной тётки?! С материной сестры?! Да как у вас язык повернулся! Я же гостья! Я вам гостинцы привезла!
— Гости, тётя Марина, не живут неделями за чужой счёт, не требуют обслуживания как в отеле «все включено» и не критикуют еду, которую им покупают на последние деньги, — отрезала Лена, чувствуя, как внутри поднимается холодная решимость. — Мы не миллионеры. И банка аджики не покрывает расходов на ваше содержание.
— Ах вот как! Ты попрекаешь меня куском хлеба?! — тётка вскочила, драматично схватившись за сердце. — Выгоняете, значит! Родную кровь перед Новым годом на улицу! Бессовестные! Да я… да ноги моей здесь больше не будет! Я всем расскажу, какие вы… куркули!
Она начала метаться по комнате, швыряя вещи в чемодан. Через полчаса её уже не было. Уехала в гостиницу, номер в которой, как оказалось, она вполне могла себе позволить, судя по названию отеля, который она продиктовала таксисту. Перед уходом она демонстративно, с грохотом, забрала банку аджики с кухни.
Потом настала очередь Вовки. Сергей, глубоко вздохнув, перезвонил брату.
— Вов, я тут подумал насчёт Нового года. Не получится у нас. Извини.
— В смысле? — опешил Вовка, на фоне у него играла какая-то весёлая музыка. — Мы же договорились! Мама уже чемодан собирает!
— Места нет, Вов. Физически нет. И денег нет вас всех кормить три дня. Вы же, кроме шампанского, ничего не привезёте, я тебя знаю. А у нас бюджет не резиновый, ипотека, дети.
— Ты чего, Серёг? Охренел? — музыка на фоне смолкла. — Мы же родня! Какое «кормить»? Мы что, объедаем вас? Кусок колбасы пожалел для племянников?
— Представь себе, да. В прошлый раз вы на десять тысяч наели, это по самым скромным подсчётам. Плюс ваза, которую вы разбили. Плюс твои долги. Кстати, когда пять тысяч вернёшь? Год прошёл.
На том конце провода повисла тяжёлая, звенящая пауза.
— Ты мне теперь этим тыкать будешь? — голос Вовки стал обиженным и злым, как у подростка, которому не купили игрушку. — Из-за каких-то копеек с родным братом ссориться? Ну ты и жмот, Серёга. Не ожидал от тебя. Мать расстроится, у неё давление поднимется. Ты об этом подумал?
— Машину я тебе тоже не дам. Она мне для работы нужна. И точка.
— Да пошёл ты! — рявкнул Вовка и бросил трубку.
Через десять минут позвонила мама Сергея. Началась долгая, слезливая, отрепетированная годами речь о том, что семья — это главное, что нельзя быть такими эгоистами, что Вовочке сейчас трудно, у него двое детей, а они, старшие, должны помогать, ведь им бабушкина квартира досталась, им легче.
— Мам, — устало сказал Сергей, потирая переносицу. — Вовочке тридцать пять лет. У него айфон последней модели, я видел в Инстаграме, он им хвастался. А у меня зимняя резина лысая, и мне на неё заработать надо, чтобы не убиться на дороге. Почему я должен его содержать? Чем он лучше меня?
Мама бросила трубку, заявив, что у неё поднялось давление, сердце прихватило, и знать она таких неблагодарных детей не желает.
Последней каплей была Светка со своим «звездочётом». Лена, уже не испытывая никаких угрызений совести, написала ей сообщение: «Свет, извини, у нас форс-мажор. Очень нужны те полторы тысячи обратно. Прямо сейчас. И те две, что ты летом брала на ботинки, тоже желательно. Номер карты ты знаешь».
Ответ пришёл мгновенно: «Лен, ты чего? С дуба рухнула? Я же сказала — отдам! Что за срочность перед праздником? У меня сейчас нет, я ребёнку подарок купила, не могу же я его без подарка оставить». И следом прилетела фотография огромного дорогого конструктора «Лего», который стоил тысяч пять, не меньше.
Лена молча, без единой эмоции, заблокировала Светку во всех мессенджерах.
Тридцать первого декабря они сидели вчетвером — Лена, Сергей и дети. На столе было скромно, но всё любимое: тазик оливье, мандарины, запечённая курица с картошкой. Никакой суеты, никаких чужих людей, никаких матрасов на полу, никто не требовал возить по магазинам, никто не морщил нос от их еды.
Было тихо. Непривычно, блаженно тихо для их дома в эту ночь. Дети смотрели «Один дома», Лена с Сергеем пили чай с тем самым дорогим тортиком из «Севера», который они купили себе сами, на свои деньги, и никто не просил «оставить кусочек».
Телефон молчал. Семейный чат, обычно разрывавшийся от поздравительных открыток с блёстками и идиотских видео, был мёртв. Их объявили персонами нон грата, предателями семейных ценностей.
Сергей достал блокнот и ручку, положил на стол калькулятор.
— Ну что, мать, давай подобьём баланс нашего закрывшегося «аттракциона», — сказал он, хитро, по-разбойничьи прищурившись.
Они начали считать. Бензин, который не сожгла тётка Марина за оставшиеся дни своих покатушек. Продукты, которые не съела орава Вовки за три дня. Пять тысяч, которые Вовка так и не отдал, но теперь можно было с чистой, спокойной совестью считать их платой за окончательный разрыв отношений — дёшево отделались, кстати. Полторы тысячи Светки, плюс две летние — туда же, в счёт за «науку».
Сумма набегала приличная. Очень даже приличная. Тысяч тридцать, не меньше, сэкономили только за эти предновогодние дни, если посчитать всё, включая нервы и амортизацию машины. А если посчитать за год?
— Слушай, — сказал Сергей, постукивая ручкой по столу и глядя на итоговую цифру. — А ведь неплохо мы наварились на этом деле. Если так пойдёт, мы к весне не только на забор для дачи накопим, но и на ту теплицу, которую ты хотела.
Лена посмотрела на мужа. В её глазах не было ни вселенской скорби по утраченным родственным связям, ни нимба святости от собственной правоты. Там светился холодный, расчётливый, спокойный огонёк человека, который наконец-то понял, сколько стоит его доброта.
— Знаешь, Серёж, — сказала она, откусывая большой кусок торта. — А мне нравится эта новая бухгалтерия. Пусть обижаются. Сколько влезет. Зато у нас теперь свой собственный «аттракцион». Платный. И входной билет туда теперь очень, очень дорогой. Не каждому по карману.
Они чокнулись чашками с остывшим чаем. Где-то за окном громыхали салюты, народ праздновал, тратил последние деньги, ходил в гости, ссорился и мирился. А они сидели в своей «трёшке», впервые за много лет по-настоящему принадлежавшей только им, и считали сэкономленные деньги. И это было чертовски приятное чувство. Не благородное, нет. Циничное, может быть. Но очень, очень приятное и честное.