Колбаса на тарелке была нарезана тонкими, почти прозрачными кружочками. Не ломтями для бутербродов — именно кружочками. Так свекровь делала только когда ждала Костика.
Лена замерла в дверях кухни.
— Садись, чего стоишь, — не поднимая головы, сказала Вера Павловна. — Чайник горячий.
Лена села. Колбаса, сыр веером, вазочка с конфетами — та самая, которую свекровь обычно прятала в шкаф сразу после праздников. Значит, младший сын приедет. Значит, праздник.
— Игорь на работе задерживается, просил передать, — сказала Лена, хотя никто не спрашивал.
— Знаю. Звонил уже.
Вот так всегда. Муж звонил матери, а не ей. За семь лет Лена к этому привыкла. Но иногда всё равно царапало где-то под рёбрами — там, где копятся мелкие обиды.
Они поженились, когда Лене было двадцать пять, а Игорю тридцать. Все говорили — идеальная пара. Оба с образованием, оба работающие, квартира есть. Детей планировали через год-два, когда обустроятся. Потом через два-три. Потом перестали планировать и начали пытаться.
Пять лет попыток — это марафон без финишной ленты. Лена выучила наизусть все кабинеты женской консультации, всех врачей по именам-отчествам, все анализы и процедуры. Игорь тоже что-то сдавал, куда-то ходил, но как-то отстранённо. Будто это её личный проект, а он — так, на подхвате.
— У вас превышение веса, — сказала врач на очередном приёме. — Для бесплатного ЭКО нужен индекс массы тела не выше тридцати. У вас тридцать четыре.
— И что делать?
— Худеть. Или платно.
Лена худела. Диета, бассейн три раза в неделю, калории в приложении на телефоне. Минус восемь килограммов за полгода — но до нужных цифр всё равно не хватало. А время уходило, и врачи всё чаще произносили слово «возраст». Ей тридцать два. Каждый год — минус шансы.
— Может, платно сделаем? — предложил однажды Игорь.
— Это триста тысяч минимум. Где мы их возьмём?
— Можно у мамы попросить.
Лена промолчала. У Веры Павловны деньги водились: покойный муж хорошо зарабатывал, московскую квартиру сдавала, пенсия северная. Но просить у свекрови — это как признать поражение в войне, которую никто официально не объявлял.
— Я сам поговорю, — сказал Игорь в субботу утром. — Ты не переживай.
Он уехал к матери один. Лена осталась дома с книжкой, но строчки плыли перед глазами. Телефон лежал на столе экраном вверх — она смотрела на него каждые три минуты.
Игорь вернулся через три часа. По лицу всё было понятно ещё с порога.
— Что она сказала?
— Сказала, что дорого и нет гарантий. Вдруг не получится — деньги на ветер.
— И всё?
Игорь замялся. Отвёл глаза к вешалке, будто там было что-то интересное.
— Ещё сказала... что мы семь лет женаты. И неизвестно, сколько ещё проживём вместе. Типа, вдруг разведёмся, а она деньги вложила.
Лена села на диван. Ноги вдруг стали чужими, ватными.
— Она правда так сказала? Про развод?
— Ну, не прямо так. Но смысл такой.
— А ты что ответил?
— А что я? Это её деньги. Я не могу заставить.
Лена смотрела на мужа и пыталась понять, что чувствует. Обиду? Злость? Нет. Что-то другое. Тупое, холодное удивление — как будто смотришь фокус и не понимаешь, в чём подвох.
— Ладно, — сказала она наконец. — Обойдёмся.
Месяц она старалась не думать о том разговоре. Получалось плохо: мысли возвращались сами, особенно по ночам. Лена считала деньги, прикидывала варианты. Если очень экономить — года за полтора-два накопят сами. Но ей уже тридцать два, врачи торопят. Время работало против неё.
В субботу поехали к свекрови на день рождения. Лена несла торт, Игорь — цветы. Костик тоже был, с очередной девушкой. Девушки у него менялись примерно раз в полгода, и Вера Павловна каждую любила авансом — как потенциальную невесту.
— Мам, я тебе потом кое-что покажу, — сказал Костик за столом, хитро улыбаясь. — Сюрприз. Во дворе стоит.
После чая все вышли на балкон. Костик махнул рукой вниз:
— Вон, серебристая. Видишь?
Под окнами стояла новенькая иномарка. Лена в машинах разбиралась слабо, но примерную цену представляла.
— Откуда? — спросила Вера Павловна, хотя по голосу было слышно: она прекрасно знает откуда.
— Так ты же дала, мам! Спасибо огромное, я прямо не ожидал.
Свекровь засмеялась, отмахнулась:
— Ну надо же тебе на работу ездить. Не на маршрутках же. Тем более зимой.
Лена стояла на балконе и смотрела на серебристую машину. Рядом Игорь молчал. Это молчание было громче любых слов.
Триста тысяч на ребёнка — дорого и нет гарантий. А на машину двадцатисемилетнему сыну, который работу меняет каждые полгода и живёт с мамой, — это пожалуйста. Это нормально. Это чтобы не на маршрутках.
Домой ехали в тишине. Лена считала столбы за окном. Один, два, три. Как будто если досчитать до ста — что-то изменится.
— Лен, — начал Игорь.
— Не надо.
— Я понимаю, что это выглядит несправедливо...
— Выглядит?
Она повернулась к нему. Игорь смотрел на дорогу, вцепившись в руль.
— Это не выглядит, Игорь. Это и есть — несправедливо. Твоя мать отказала нам в деньгах на ребёнка, потому что мы «можем развестись». А брату купила машину просто так. Ты ей хоть что-нибудь сказал?
— А что я должен был?
— Не знаю. Что угодно. Что это неправильно. Что мы пять лет пытаемся, и это, может, последний шанс. Что машина — не важнее нашей семьи.
— Лен, это её деньги. Она имеет право...
— Я не про деньги, Игорь. Я про то, что ты промолчал.
Он замолк. Лена отвернулась к окну. Сто двадцать три, сто двадцать четыре...
Ночью она лежала без сна и думала. Не о свекрови — с ней давно всё понятно. Она думала о муже. О том, как он стоял на балконе и молчал. О том, как всегда молчит, когда речь заходит о матери. О том, как семь лет назад, на свадьбе, Вера Павловна сказала кому-то из гостей: «Ну, посмотрим, что из этого выйдет», — а Игорь сделал вид, что не расслышал.
Если спросить его прямо — кого выберешь, меня или мать? — он, наверное, честно ответит: «Не понимаю вопроса. Зачем выбирать? Можно же и так, и так».
Нельзя.
— Мы возьмём кредит, — сказала Лена утром за завтраком.
Игорь поднял глаза от тарелки.
— На ЭКО?
— Да.
— Но это большие деньги. Лет пять будем отдавать.
— Значит, будем.
Он помолчал. Кивнул.
— Хорошо. Если ты так решила.
«Если ты так решила». Не «мы». Лена отметила это, но промолчала. Какой смысл.
Кредит одобрили через неделю. Лена оформила на себя — официальная зарплата, хороший стаж. Триста двадцать тысяч на пять лет. Ежемесячный платёж — семь тысяч с копейками. Много, когда ипотека и коммуналка. Но как-нибудь справятся.
Игорь предложил матери не говорить. Лена согласилась — не потому что хотела скрывать, а потому что ей было всё равно, знает свекровь или нет.
Вера Павловна узнала всё равно. То ли Костик проболтался, то ли сам Игорь где-то упомянул. На очередном семейном обеде она спросила как бы между делом:
— Слышала, вы на ЭКО записались?
— Да, — ответила Лена.
— И где деньги взяли?
— Кредит.
Свекровь покачала головой.
— Зачем же в долги лезть. Подождали бы, накопили.
— Мы пять лет ждали, — сказала Лена и посмотрела ей в глаза. — Хватит.
Вера Павловна как-то странно на неё взглянула — будто впервые увидела. Потом перевела разговор на другое.
Первая попытка не удалась. Лена узнала об этом в кабинете врача, по одному слову: «Отрицательно». Вышла в коридор, села на банкетку и просидела минут двадцать, глядя в стену. Мимо ходили люди, кто-то спрашивал, всё ли в порядке. Она кивала.
Игорь сказал: «Ничего, попробуем ещё». Как будто речь шла об экзамене по вождению.
Мама позвонила, когда Лена ехала домой в автобусе.
— Доченька, ну что?
— Не получилось, мам.
— Господи... Ты как?
— Нормально.
— Я приеду. Посидим, поговорим.
— Не надо, мам. Правда. Хочу побыть одна.
Мама приехала всё равно. Привезла контейнер с котлетами и банку домашнего варенья. Сидела на кухне, ничего не спрашивала — просто была рядом. Когда уходила, обняла крепко и сказала:
— Всё будет хорошо. Вот увидишь.
Лена тогда заплакала. Впервые за все эти месяцы.
Вторую попытку назначили через четыре месяца. К тому времени Лена похудела ещё на шесть килограммов — нервы сделали то, чего не смогли диеты. Врач сказала: показатели хорошие, эмбрионы качественные, шансы неплохие.
— Но вы понимаете, что гарантий нет, — добавила она привычно.
Лена понимала. Она уже многое понимала.
Две недели ожидания — вечность, спрессованная в четырнадцать дней. Она ходила на работу, готовила ужины, разговаривала с мужем о чём-то бытовом. А сама всё время прислушивалась к себе. Ничего не чувствовала, но врач предупредила: это нормально.
На четырнадцатый день сдала кровь. Сидела дома и ждала звонка.
Телефон зазвонил в три часа дня.
— Елена Сергеевна? Поздравляю, результат положительный.
Лена положила трубку и села на пол. Прямо в коридоре, не дойдя до комнаты. Смотрела на вешалку с куртками, на коврик у двери — и не могла поверить.
Получилось.
Беременность давалась тяжело. Дважды лежала на сохранении, один раз почти три недели. Игорь приезжал через день — фрукты, журналы. Сидел рядом, держал за руку, говорил правильные слова.
Вера Павловна тоже заехала. Один раз. Привезла баночку мёда и специальный чай для беременных.
— Это полезно, — сказала она. — И нервничать поменьше надо.
Лена поблагодарила, приняла подарок. Чай так и простоял в тумбочке нераспечатанным.
Мама приезжала каждый день. Иногда на полчаса, иногда на час. Рассказывала смешное про соседей, про кота, про сериал. Ничего важного, просто болтала. И от этой болтовни почему-то становилось легче дышать.
— Мам, ты же на другом конце города, — говорила Лена. — Зачем каждый день ездить.
— Затем, — отвечала мама. — И не спорь.
Дочка родилась в мае, в четыре утра. Три двести, пятьдесят один сантиметр. Лена смотрела на сморщенный красный комочек и никак не могла поверить, что это — правда. Что это — её.
— Как назовём? — спросил Игорь, когда пришёл в палату.
— Маша.
Имя обсуждали давно, перебрали десятки вариантов. Но Маша как-то сразу подошла.
— Маша, значит, — кивнул он. — Мария Игоревна. Хорошо звучит.
Свекровь позвонила в тот же вечер.
— Поздравляю. Рада, что всё получилось.
— Спасибо.
— Когда выпишут — заеду посмотреть на внучку.
— Хорошо.
Она приехала через неделю после выписки. Привезла конверт с деньгами и большого плюшевого медведя.
— Это Машеньке, — протянула игрушку. — А это вам, на первое время.
Лена взяла конверт. Внутри — пятьдесят тысяч.
— Спасибо, Вера Павловна.
— Не за что. Внучка же моя.
Она произнесла это так, будто факт родства автоматически всё объяснял. Всё списывал. Будто того разговора год назад — про «дорого», про «нет гарантий», про «вдруг разведётесь» — просто не существовало. Будто серебристая машина во дворе — это одно, а внучка — совсем другое.
Лена ничего не сказала. Кивнула и убрала конверт в комод.
Первый год пролетел в тумане: бессонные ночи, кормления, бесконечная стирка. Лена была в декрете, Игорь работал, кредит худо-бедно выплачивали. Свекровь приезжала примерно раз в две недели — посидеть с внучкой, помочь по дому.
— Ты бы отдохнула, — говорила она. — Я с Машей побуду, а ты поспи.
Лена соглашалась, уходила в спальню. Но не спала. Лежала и слушала, как свекровь разговаривает с Машей — ласково, нежно, как с родным человечком. И ничего не могла с собой поделать: раздражало. Царапало изнутри — там же, где копились все эти годы.
Мама приезжала реже — далеко, да и здоровье уже не то. Но когда приезжала, Лена будто выдыхала. С мамой можно было молчать рядом. Не объяснять, не изображать благодарность.
— Ба-ба! — сказала однажды Маша, увидев, что бабушка входит в комнату.
— Ой, что это она? — засмеялась мама.
— Бабуля, говорит. Бабуля пришла.
— Бабуля, надо же. Умница моя.
Когда через неделю приехала Вера Павловна, Маша посмотрела на неё внимательно и выдала:
— Баба Вея.
— Баба Вера, — мягко поправила Лена. — Это баба Вера.
— Баба Вея, — повторила Маша.
Свекровь улыбнулась. Но Лена заметила, как что-то дрогнуло в её лице. Бабуля — одно. Баба Вера — другое. Разница в одном слоге, а чувствуется.
На первый день рождения Маши позвали всех. Пришли родители Лены, пришла Вера Павловна с Костиком и его очередной девушкой, заглянула пара друзей с детьми. Квартира маленькая — набились тесно, зато весело.
Лена накрыла стол: салаты, нарезки, торт из кондитерской. Мама принесла свои фирменные фаршированные перцы — Маша их есть, конечно, не могла, но остальные смели за полчаса.
Вера Павловна явилась с огромным пакетом. Платья, игрушки, развивающие карточки.
— Это всё Машеньке, — выкладывала покупки на диван. — Специально ездила, выбирала.
— Спасибо, Вера Павловна.
— Да что ты — Вера Павловна да Вера Павловна. Можно просто мама.
Лена промолчала. За восемь лет она ни разу не назвала свекровь мамой. И, наверное, уже не назовёт.
Маша сидела в высоком стульчике и размазывала по щекам крем от торта. Вера Павловна смотрела на неё с улыбкой. А Лена смотрела на Веру Павловну и думала: ничего не изменилось. Внучка есть, подарки есть, правильные слова говорятся. А то, что было, — никуда не делось. Лежит внутри, как камень на дне.
— Бабуля! — вдруг позвала Маша, увидев, что бабушка Лены несёт ей сок.
— Что, солнышко?
— Сё-ок!
Мама засмеялась, протянула стакан. Маша вцепилась в него обеими руками, облилась, но счастливо засопела.
Вера Павловна отвернулась к окну. Лена видела её профиль — застывший, неподвижный. Видела, как она сглотнула. Понимала, что свекровь сейчас чувствует: то, что нельзя купить подарками. То, что не исправишь правильными словами.
Можно было подойти. Сказать что-то тёплое, пошутить, сгладить.
Лена не подошла. Взяла салфетку и стала вытирать Маше лицо.
Вечером, когда гости разошлись и Маша уснула, Игорь мыл посуду. Лена сидела на кухне, листала фотографии в телефоне. Смешная Маша в торте, общие снимки.
— Мама расстроилась, кажется, — сказал Игорь, не оборачиваясь.
— Почему?
— Ну... Маша к ней не особо тянется. К твоей — «бабуля», а к моей — «баба Вера». Разница же чувствуется.
Лена помолчала.
— И что ты предлагаешь?
— Не знаю. Может, почаще её приглашать? Чтобы Маша привыкла.
— Я её не ограничиваю. Хочет — приезжает.
— Да, но ты же понимаешь...
Лена отложила телефон. Посмотрела на спину мужа — он так и стоял, тёр губкой тарелку.
— Игорь.
— М?
— Ты помнишь, как твоя мать отказала нам в деньгах на ЭКО?
Он замер на секунду. Потом продолжил мыть.
— Помню.
— А потом купила Костику машину?
— Лена, это было три года назад.
— И что? Думаешь, я должна забыть, потому что время прошло?
Он наконец обернулся. В руках — тарелка и губка.
— Я думаю, что моя мать имеет право на общение с внучкой. Несмотря на то, что было.
— Я не запрещаю ей общаться.
— Но и не помогаешь.
Лена встала. Подошла к нему вплотную.
— Слушай. Я не устраиваю скандалов. Не запрещаю Маше видеться с бабушкой. Принимаю подарки, говорю спасибо. Что ещё?
— Ну, например, можно называть её мамой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что она мне не мама. И никогда ею не была.
Игорь вздохнул. Отвернулся, поставил тарелку в сушилку.
— Ты злопамятная, Лена.
— Может быть.
Больше в тот вечер они не разговаривали.
Маша росла, и разница становилась всё заметнее. К бабуле она бежала с порога, висла на шее, тараторила без умолку. К бабе Вере относилась вежливо — но без того детского восторга. Брала подарки, говорила «спасибо», целовала в щёку, когда просили. Но когда Вера Павловна уезжала — не плакала и не просилась с ней.
Лена это видела. Видел Игорь. Видела и сама свекровь, хотя никогда не говорила вслух.
Однажды, когда Маше исполнилось четыре, Вера Павловна осталась с ней на пару часов. Лена вернулась домой и застала их в детской: Маша рисовала, свекровь сидела рядом и смотрела.
— Мам, смотри! Я нарисовала нашу семью! — крикнула Маша, увидев Лену в дверях.
На листке были четыре фигурки: мама, папа, Маша и бабуля. В углу, отдельно, стояла ещё одна — подписанная корявыми детскими буквами: «баба В.»
Лена посмотрела на рисунок. Потом на свекровь. Та сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то в сторону.
— Красивый рисунок, доченька, — сказала Лена.
— Правда? Я бабуле подарю, когда она приедет!
— Обязательно подари.
Вера Павловна молча встала, взяла сумку.
— Я, пожалуй, пойду. Игорь скоро?
— Должен быть.
— Хорошо. До свидания, Маша.
— Пока, баба Вера!
Лена проводила свекровь до двери. В коридоре Вера Павловна задержалась, обернулась.
— Лена...
— Да?
Она хотела что-то сказать — Лена видела по губам, по глазам, по тому, как побелели пальцы на ручке сумки. Но не сказала. Только кивнула и вышла.
Лена закрыла дверь. Вернулась в детскую. Маша уже рисовала что-то новое — кажется, кота.
На рисунке с семьёй «баба В.» так и стояла в углу.
Отдельно от всех.