Чашка с незабудками стояла на верхней полке серванта, и Людмила Петровна никогда из неё не пила. Тридцать лет берегла. А тут зашла утром на кухню — а чашки нет. И серванта нет. И кухня чужая, вся в белом, с этими модными фасадами без ручек, которых она в глаза не видела, пока лежала в больнице.
Сердце ёкнуло — не от болезни, от другого.
— Мам, тебе же нельзя вставать без присмотра, — невестка Алина возникла в дверях бесшумно, как привидение. — Врач что сказал? Постельный режим.
— Я воды хотела.
— Так позвала бы. Стас! Твоя мать опять по квартире бродит одна.
Сын выглянул из большой комнаты — той самой, где раньше стоял её диван, трюмо и кресло покойного мужа.
— Мам, ну мы же договорились. Тебе пока нельзя напрягаться.
Людмила Петровна хотела сказать, что дойти до кухни — это не напряжение. Но промолчала. После того как её в марте скрутило прямо на остановке и чужие люди вызвали скорую, она вообще старалась меньше спорить. Сил не было. И страшно было, если честно. Шестьдесят два года, одна в трёхкомнатной квартире — а вдруг опять?
Сын тогда примчался в больницу, сидел у кровати, держал за руку. Тёплую, живую руку — она это запомнила.
— Мам, мы с Алиной решили. Переедем к тебе, пока ты не окрепнешь. Одну тебя оставлять нельзя.
Людмила даже расплакалась от благодарности. Надо же. А она-то думала, что сын совсем отдалился, что невестка его против матери настроила. Вот ведь глупая — а тут такая забота.
***
Переезжали они основательно. Людмила Петровна ещё лежала в больнице, когда Стас забрал её ключи и сказал, что они с Алиной немного переставят мебель — чтобы всем было удобно.
— Твою комнату не тронем, — заверил он. — Просто в зале свой диван поставим, раскладной. Нам же где-то спать.
Когда её выписали и Стас привёз домой, Людмила не сразу поняла, что это её квартира. В прихожей висела чужая вешалка. На полу лежал незнакомый коврик. Пахло какими-то восточными благовониями — приторно, до першения в горле.
— Ароматерапия, — объяснила Алина. — Очень полезно для дыхательной системы.
Людмила Петровна прошла к себе. И остановилась на пороге. Комната была — да. Маленькая, двенадцать метров, бывший кабинет мужа. А её спальня? Та, что с балконом и встроенными шкафами?
— Мам, мы тебя сюда определили, тут уютнее, — сказал Стас, не глядя в глаза. — А в большой комнате будем мы с Алиной, там для вещей места больше.
— А мои вещи?
— На дачу отвезли. Тебе сейчас главное — отдыхать, а не по шкафам лазить.
Людмила села на чужую кровать. Узкую, с металлическими ножками, казённую какую-то. Её кровать — широкую, с резной деревянной спинкой, которую они с мужем сорок лет назад вместе выбирали, — тоже, видимо, отвезли на дачу. Или выбросили.
— Я есть хочу, — сказала она, потому что больше сказать было нечего.
— Сейчас принесу, — откликнулась Алина.
Принесла поднос. Тарелка с серой кашей, стакан кефира.
— Вам теперь только диетическое. Врач сказал — никакого жирного, солёного.
Людмила Петровна посмотрела на эту размазню и вспомнила больничный завтрак: творожная запеканка со сметаной, чай с сахаром. Там было вкуснее. В больнице.
***
Дни тянулись одинаковые, как бусины на нитке. Людмила потихоньку приходила в себя. Участковый врач, молодой парень с аккуратной бородкой, приходил раз в неделю, слушал сердце, мерил давление, кивал.
— Динамика отличная. Можно потихоньку расхаживаться, по квартире ходить. Главное — без резких нагрузок.
— Слышала, мам? Без резких нагрузок, — тут же подхватил Стас. — Так что лежи, мы сами всё сделаем.
Людмила хотела сказать, что она сроду не лежала, всю жизнь на ногах, после смерти мужа тридцать лет сама справлялась — но снова смолчала. Спорить было бесполезно: они слышали только то, что хотели слышать.
Зато силы ходить появились. И однажды утром, когда Стас уехал на работу, а Алина закрылась в ванной, Людмила тихонько выбралась на кухню. Просто посмотреть, что там с её посудой.
Посуды не было. В новых белых шкафчиках стояли одинаковые тарелки, безликие, из какой-то «Икеи» — прозрачные стаканы, кружки без единого рисунка. Мамин сервиз с золотой каёмочкой, который она берегла для особых случаев, — исчез. Хрустальная ваза — исчезла. Салатницы — исчезли.
— Что вы тут делаете?
Людмила вздрогнула. Алина стояла в дверях, завёрнутая в полотенце, с мокрыми волосами.
— Вам же нельзя вставать без присмотра.
— Ищу свою посуду.
— Мы её убрали в коробки. Она старая, непрактичная. Некоторые тарелки вообще с трещинами были.
— Там не было трещин.
— Людмила Петровна, — невестка говорила терпеливо, как с несмышлёным ребёнком, — вам сейчас главное — здоровье, а не посуда. Идите к себе, я завтрак принесу.
— Я хочу сама приготовить.
— Вам нельзя у плиты стоять. Опасно. Вдруг голова закружится — упадёте, обожжётесь. Мы за вас отвечаем.
«За меня отвечаете, — подумала Людмила, возвращаясь в свою каморку. — В моей квартире. За мой счёт».
Легла на чужую кровать. Смотрела в потолок и пыталась понять, когда её собственный дом стал местом, где ей ничего нельзя.
***
Через месяц она уже спокойно ходила. Сама одевалась. Однажды даже спустилась во двор — посидеть на лавочке у подъезда, как раньше.
Стас примчался с работы среди дня.
— Мам, ты что творишь? Алина звонит в истерике — ты пропала куда-то!
— Во двор вышла. На пятнадцать минут. Воздухом подышать.
— А если бы тебе плохо стало? Кто бы помог?
— Там соседки сидели. Мария Ивановна, Тамара Степановна.
— Соседки! — Стас фыркнул. — Им самим под восемьдесят, какая от них помощь.
Людмила хотела сказать, что Марии Ивановне шестьдесят восемь и она каждое утро зарядку делает на балконе, а Тамара Степановна ездит к внукам через весь город на метро, и ничего, жива-здорова. Но — промолчала.
Вечером Алина принесла ужин в комнату. Тарелка с варёной куриной грудкой и одиноким огурцом.
— А гарнир?
— Вам нельзя много углеводов.
Людмила посмотрела на этот жалкий огрызок и вспомнила, как сама готовила. Котлеты — Стас в детстве уплетал по три штуки за раз. Голубцы — он специально приезжал за ними, когда жил с Алиной на съёмной квартире. Лазанью — рецепт она освоила к его тридцатилетию, два дня возилась.
— Алина, а где мои кастрюли?
— Какие?
— Мои. Три штуки, разного размера. Сотейник ещё был. И сковорода чугунная.
— А, те. Убрали. Они тяжёлые, вам такое поднимать вредно. Я в своей посуде готовлю.
— То есть моя посуда тоже в коробках?
— Людмила Петровна, — невестка закатила глаза, — ну сколько можно про эту посуду. Вам о другом думать надо.
Людмила не стала уточнять, о чём ей думать надо. Съела курицу, запила водой. Легла в девять вечера — потому что после десяти здесь было принято соблюдать тишину.
В её квартире. По чужим правилам.
***
В июне врач сказал: восстановление идёт отлично, можно возвращаться к обычной жизни. Только без фанатизма.
— Слышала, мам? Без фанатизма, — привычно вставил Стас. — Так что всё равно осторожнее надо.
— Я хочу сама готовить.
— Зачем? Алина готовит.
— Я хочу сама.
Стас переглянулся с женой. Та поджала губы.
— Людмила Петровна, вам правда лучше не утруждаться. Мы на кухне всё переделали, вы теперь не разберётесь, где что лежит.
— Это моя кухня. Я здесь тридцать лет хозяйничала.
— Была ваша. Теперь общая. Мы навели свой порядок, нам так удобнее готовить. Не надо его нарушать.
Людмила посмотрела на невестку. Та улыбалась — спокойно, даже ласково. Очень заботливо улыбалась.
— Стас, а когда вы планируете вернуться к себе? — спросила Людмила.
Сын замялся.
— Мам, ну какой «к себе». Мы же договорились — пока ты не восстановишься.
— Я восстановилась. Врач только что сказал.
— Врач сказал — без фанатизма. А жить одной в твоём возрасте — это фанатизм.
— Я тридцать лет одна жила. После папы.
— Тогда тебе было тридцать два, а сейчас шестьдесят два. Разницу чувствуешь?
Алина молча вышла. На кухне загремела посуда. Чужая посуда в чужих шкафах.
***
В июле приехала Настя — подруга со школьных времён. Созванивались они часто, а виделись редко: Настя жила в Туле.
— Господи, Люда, это что такое? — Настя стояла посреди зала, где раньше красовался диван с цветочной обивкой, а теперь серело что-то минималистичное, безликое. — Где твои фотографии? Ковёр где? Телевизор на тумбочке?
— Убрали. Говорят, пыль собирает.
— Кто говорит?
— Невестка.
Настя прошла в маленькую комнату. Осмотрела узкую кровать, голые стены, одинокий стул у окна.
— Люда, ты здесь живёшь?
— Здесь.
— А спальня твоя?
— Там теперь они.
Настя села на стул и долго молча смотрела на подругу.
— Квартира чья?
— Моя.
— Приватизированная?
— Да, ещё в девяносто третьем оформляла, сразу после указа. Муж тогда ещё жив был.
— И сын с невесткой живут в твоих комнатах, хозяйничают на твоей кухне, а тебя кашей кормят и к плите не подпускают?
— Они заботятся.
— Люда, ты совсем уже?
Людмила Петровна хотела обидеться, но не смогла. Потому что сама об этом думала. Каждую ночь думала, глядя в чужой потолок.
***
Вечером она попробовала зайти в ванную — принять душ.
— Людмила Петровна, подождите полчасика, я маску делаю! — крикнула из-за двери Алина.
Людмила подождала. Через полчаса постучала снова.
— Ещё минут двадцать, волосы сушу!
Через двадцать минут дверь открылась. Алина вышла — закутанная в персиковый махровый халат. Тот самый, который племянница на шестидесятилетие дарила, дочка покойной сестры.
— Это мой халат.
— Ой, взяла поносить, свой постирать забыла. Вы же не против?
Людмила Петровна была против. Очень против. Но промолчала. Опять промолчала.
Ночью лежала без сна и считала. Диван — отвезли. Кровать — отвезли. Сервант — отвезли. Посуду — в коробки. Кастрюли — в коробки. Фотографии со стен — исчезли неизвестно куда. Ковёр — выбросили. Халат — забрали. Кухню — заняли. Ванную — заняли. Две комнаты из трёх — заняли.
А она — в каморке на чужой кровати.
И это называется заботой.
***
В августе она случайно услышала разговор.
Сын с невесткой думали, что она спит, и не особо понижали голос. Кухня была через стенку, а стены в хрущёвках тонкие.
— Стас, надо решать вопрос с квартирой.
— В смысле?
— В прямом. Оформлять надо. Мать не вечная. Случись что — начнётся морока с наследством, очереди, нотариусы.
— Рано об этом, Алин.
— Рано? Ей шестьдесят два. Один раз уже прихватило серьёзно. Надо сейчас, пока она в ясном уме, переписать квартиру на тебя. Договор дарения — самый простой вариант.
— Она не согласится.
— А ты предложи по-хорошему. Скажи — это для упрощения, чтобы потом волокиты не было. Или пусть завещание напишет, хотя дарственная надёжнее — не оспоришь.
— А если откажет?
— Тогда будем думать. Можно через признание недееспособной, я читала — это не так сложно, если есть медицинская история. У неё же теперь кардиология в карте, плюс возраст…
Людмила Петровна лежала в темноте, и сердце колотилось так, что она испугалась — вот сейчас и правда прихватит. Но не прихватило. Только руки похолодели и во рту пересохло.
Её родной сын. Которого она выносила, родила, вырастила. Обсуждает с женой, как лучше отобрать у матери квартиру.
Признание недееспособной. Она повторила эти слова про себя. Раз. Другой. Третий.
Руки работают. Ноги работают. Голова соображает яснее, чем когда-либо. Она может сама ходить, сама мыться, сама готовить, сама жить.
Если ей позволят.
***
Утром Людмила Петровна проснулась в шесть. Пока Стас спал, пока Алина досматривала свои сны — оделась, бесшумно вышла в прихожую. Нашла свой телефон: его ей выдавали только для звонков и сразу забирали обратно, но сейчас он лежал на полке, забытый.
Набрала Настю.
— Насть, можешь приехать?
— Когда?
— Сегодня.
— Что случилось?
— Приезжай. Помощь нужна.
Настя приехала к обеду. Стас был на работе. Алина ушла в салон — маникюр, укладка, всё как обычно. Людмила собрала сумку: паспорт, документы на квартиру, ключи.
— Куда едем? — спросила Настя.
— К нотариусу. Потом в МФЦ. Потом домой.
Успела всё до вечера. Нотариус попался толковый, объяснил подробно: и про завещание, и про договор дарения, и про то, как обезопасить себя от давления родственников. «Вы собственница, — сказал он. — Единственная. Принудить вас никто не может. А что касается дееспособности — это решает только суд, и для лишения нужны очень серьёзные основания, которых у вас нет».
В МФЦ она взяла свежую выписку из домовой книги. Прописаны трое: она и сын с невесткой. Зарегистрировала их сама полтора года назад, когда они свою однокомнатную квартиру решили сдавать. Тогда казалось — ну а что такого? Сын родной. Пусть будут прописаны у матери, им же удобнее.
Вечером Людмила сидела в своей комнате и ждала.
Стас пришёл первым, потом — Алина, нагруженная пакетами из торгового центра.
— Мам, ты сегодня выходила? — Стас заглянул в комнату. — Соседка тебя видела у подъезда днём.
— Выходила.
— Куда?
— По делам.
— По каким делам? Тебе нельзя одной.
Людмила Петровна медленно встала с кровати. Посмотрела на сына. Он стоял в дверном проёме — в её квартире — и объяснял ей, что ей можно, а что нельзя.
— Стас. Сядь.
— Зачем?
— Сядь. И Алину позови.
Они вошли вместе. Встали рядом, как на допросе. Или как перед приговором.
— Я благодарна, что вы приехали, когда мне было плохо, — сказала Людмила Петровна ровно. — Но сейчас мне лучше. Я справлюсь сама. Съезжайте.
Стас моргнул.
— В смысле — съезжайте?
— В свою квартиру. Которую вы сдаёте.
— Мам, мы её почти два года сдаём! Там жильцы, договор до ноября.
— Значит, в ноябре и съедете. Даю вам три месяца.
— Мам, ты что такое говоришь? — голос у Стаса сорвался на крик. — Мы всё бросили! Переехали! Ухаживали за тобой! А ты нас — выгоняешь?!
Алина шагнула вперёд, лицо её окаменело.
— Людмила Петровна, вы себя нормально чувствуете? Может, врача вызвать? Вы явно не в себе.
— Со мной всё в порядке.
— Вы же понимаете, что одной вам не справиться. Приступ повторится — и что тогда? Кто поможет?
— Соседи. Скорая. Справлюсь.
— Это безответственно. Вы больны.
— Я здорова.
— Врач велел наблюдать.
— Врач сказал, что я могу жить обычной жизнью. Могу сама ходить, сама готовить, сама распоряжаться своей квартирой.
— Вы неправильно поняли.
Людмила Петровна выпрямилась. В спине что-то хрустнуло, но она не дрогнула.
— Я всё поняла правильно. И разговор ваш ночной — тоже.
Стас побелел.
— Какой разговор?
— Про недееспособность. Про дарственную. Про то, как проще у матери квартиру отнять.
— Ты подслушивала?!
— У себя дома. В котором мне нельзя на кухню. Нельзя в ванную, когда захочу. Нельзя телевизор после десяти. В котором моя посуда гниёт в коробках, моя мебель свалена на даче, а я живу в клетушке на больничной койке.
— Мы для тебя старались! — Стас развёл руками. — Тебе нужен был покой!
— Мне нужен был мой дом. А вы устроили здесь свой.
Алина дёрнула мужа за рукав, но тот не понял сигнала.
— Мы всем пожертвовали! Я работу запустил, Алина вообще…
— Алина не работает последние три года.
— Она искала работу!
— И нашла. Мою квартиру.
Тишина повисла такая, что было слышно, как за окном проехала машина. Невестка молчала, и в её молчании было всё. Она знала, что свекровь всё поняла. И свекровь знала, что невестка это знает.
— Собирайте вещи, — сказала Людмила Петровна. — Свои. Мои не трогайте, сама разберусь. Три месяца — до ноября.
— Мам…
— До ноября, Стас. Это не обсуждается.
***
Они съехали в конце октября. Два месяца торговались, скандалили, грозили, потом ещё две недели демонстративно собирались. Увезли свой серый диван, свою белую посуду, свои бесконечные коробки. Вещи Людмилы оставили — свалили в кучу посреди зала.
Она разбирала их три дня. Нашла коробку с маминым сервизом. Целёхонький, ни единой трещины — врала невестка, как дышала. Нашла чашку с незабудками. Вымыла тёплой водой, вытерла насухо.
Поставила на стол.
Налила чай.
Заварила крепко, как любила. Положила два куска сахара — впервые за полгода. Ни кефира. Ни каши. Ни чужих правил.
Квартира была пустой и тихой. Три комнаты на одного человека. Кровать ещё предстояло привезти с дачи. И диван. И сервант. И фотографии — развесить обратно.
Если хватит сил.
Людмила Петровна сидела на кухне и пила чай из своей чашки. Руки слегка дрожали. Не от болезни — от другого.
Сын за всё время сборов не сказал ей ни слова. Алина тоже молчала. Уходили, не попрощавшись. Дверь за собой закрыли тихо — только щёлкнул замок.
Может, позвонит. Может, нет.
Людмила отхлебнула чай. Горячий, крепкий, настоящий.
Свой.