Чемодан стоял у порога. Её чемодан. Собранный чужими руками.
Людмила Петровна смотрела на него и не узнавала — будто не её вещи внутри, будто не её жизнь вытряхнули в этот потёртый короб. Сорок лет она прожила в этой квартире. Здесь умер муж. Здесь вырос сын. А теперь сын стоял в дверях её комнаты и говорил:
— Мам, ну ты же понимаешь. Кате рожать через месяц, Сашке тесно. Твоя комната светлая, под детскую идеально. А на даче — свежий воздух, огород. Тебе полезно.
Дима — тридцать восемь лет, располневший от офисной работы, с залысинами, которых она не замечала раньше, — говорил это так, будто делал ей одолжение. Будто дача с туалетом на улице и печкой, которую она сама и топила, — это подарок.
Катя стояла за его спиной, поглаживая живот. Молчала. Но глаза у неё были довольные.
Людмила Петровна ничего не ответила. Просто прошла мимо них в свою комнатушку — восемь метров, шкаф, раскладушка — и села на край постели.
Пять лет назад она сама их позвала.
«Поживите пока, на ипотеку накопите», — сказала тогда. Квартира была её, трёхкомнатная хрущёвка, после мужа осталась. Пенсия позволяла. Сын с невесткой въехали «временно». Временно — это пять лет.
Сначала Дима занял гостиную под кабинет. Потом Катя расставила свои банки с крупами на кухне, и для кастрюль Людмилы Петровны места не осталось. Потом родился Сашка, и она стирала его пелёнки, потому что Катя «устала». Потом её комната стала ей мала, а их комнаты — слишком нужны.
Коммуналку они платили наполовину. Вернее, обещали платить. «В следующем месяце отдам, мам, премию жду». Премии не было. Зато машина новая появилась — в кредит, «для семьи».
А теперь — чемодан у порога.
Вечером Катя вошла без стука. Села напротив, руки на животе.
— Людмила Петровна, давайте по-хорошему. Мы не звери. Ребёнок на носу, Сашке уже четыре, ему своя комната нужна. Ваша — светлая, туда и кроватку поставим. А вы на дачу — там огород, курочек заведёте. Мы приезжать будем, раз в месяц точно.
— Раз в месяц, — повторила Людмила Петровна. Она вязала носок, нитка тянулась из корзины. — Катя, там туалет на улице. Зимой снегом по колено заметает. Воды в доме нет. Мне семьдесят два года.
— Ой, ну вы преувеличиваете! Деревенский воздух — он целебный. И пенсия ваша на всё хватит, вы же экономная.
Дима заглянул в дверь, кивнул жене — мол, заканчивай.
— Мам, не упрямься. Завтра грузовик закажем, поможем вещи собрать.
Людмила Петровна отложила вязание. Посмотрела на сына — на этого чужого мужчину с пивным животом и глазами, которые смотрели сквозь неё.
— Хорошо, — сказала она. — Завтра так завтра.
Катя просияла. Дима выдохнул.
Они не заметили, как она это сказала.
Ночью Людмила Петровна не спала.
Лежала, смотрела в потолок. Считала трещины — их стало больше за эти годы, никто не белил. Вспоминала.
Муж перед смертью всё переоформил на неё. «Чтобы не обидели, Люда. Ты слишком добрая, а Димка… Димка весь в мою мать, та тоже чужое за своё считала». Квартира — на ней. Дача — на ней. Документы заверены нотариально. Она ничего сыну не дарила, ничего не подписывала. Собиралась — да руки не дошли. Теперь поняла: муж знал.
Сын с семьёй жили без регистрации. «Зачем, мам, мы же свои». Свои.
Она встала, достала из шкатулки записную книжку. Нашла номер.
Утром Дима повёз Сашку в садик, Катя ушла в магазин.
Людмила Петровна набрала номер.
— Петрович? Это Люда, с третьего подъезда. Грузчиков пришлёшь? Срочно. Вещи вывезти надо.
— Сколько, Людмила Петровна? Куда везти?
— Всё, что в гостиной и спальне. На склад пока, потом разберёмся.
Она положила трубку. Налила себе чаю в любимую кружку — большую, с васильками. Руки не дрожали. Просто пила маленькими глотками и смотрела в окно.
Грузчики приехали через час. Двое молодых парней в рабочих комбинезонах.
— Что выносим, бабушка?
Людмила Петровна показала: шкаф с костюмами Димы, диван из «Икеи», плазменный телевизор («для семьи купили»), комод с вещами Кати, коляску, сумки с одеждой.
— Всё это, мальчики. Аккуратно, не поцарапайте — им ещё пригодится.
Они работали быстро и молча. Диван в коридор, шкаф разобрали по частям. Людмила Петровна стояла у стены и смотрела.
Катя вернулась первой. Увидела фургон у подъезда, взбежала по лестнице.
— Людмила Петровна! Вы что, съезжаете?
— Нет, Катя. Это вы съезжаете.
Дима примчался через сорок минут — красный, потный, Сашка на заднем сиденье хныкал.
— Мам, ты сдурела?! Это наша квартира!
Людмила Петровна достала из сумки папку. Раскрыла.
— Читать умеешь, сынок? Вот свидетельство о праве собственности. Вот отказ от приватизации — твой, между прочим, подписывал в двадцать три года. Вот выписка из Росреестра — свежая, вчера заказала. Всё на мне. Ни одной твоей строчки.
Дима выхватил папку, зашуршал страницами. Катя побелела.
— Мам, но мы же семья! Ты не можешь!
— Могу, Дима. Вы здесь не прописаны. Жили по моей доброте. А доброта кончилась — вчера, когда ты мой чемодан к порогу выставил.
Грузчики закрыли фургон. Старший подошёл:
— Всё погрузили, Людмила Петровна. Куда ключи?
— На склад отвезите, я позвоню.
Дима схватил Катю за руку, потащил к машине. Она оглянулась — глаза мокрые, злые.
— Вы за это ответите! Мы в суд подадим!
— Подавайте, — Людмила Петровна пожала плечами. — Только сначала посчитайте, сколько вы мне за коммуналку должны за пять лет. Я посчитала — сто двенадцать тысяч. Квитанции сохранила.
Дверь подъезда хлопнула.
Людмила Петровна поднялась в квартиру. Замок щёлкнул — новый, врезали вчера вечером.
Она прошла в гостиную. Пусто. Пыль осела там, где стоял диван. Вмятины на линолеуме от ножек шкафа.
Странное чувство — будто вынесли не мебель, а что-то тяжёлое, что давило пять лет.
Она открыла окно. Майский воздух ворвался в комнату — свежий, с запахом цветущей сирени из двора.
Вечером позвонила соседка Нина.
— Люд, видела твоих с чемоданами у подъезда. Катька плакала, Димка матерился. Что случилось?
— На дачу их отправила, Нина. Там воздух свежий.
Нина помолчала. Потом засмеялась — громко, от души.
— Ну ты даёшь, Петровна! Молодец!
Прошла неделя.
Дима звонил каждый день. Сначала кричал, потом уговаривал, потом просил. «Катя рожать скоро, мам, ну пусти хоть на время». Она слушала, молчала. Потом сбрасывала.
Нина заходила с новостями.
— Снимают однушку на Северной, за двадцать пять тысяч в месяц. Катька следи воет — денег нет, декрет, а Димка премии лишили за прогул.
Людмила Петровна кивала, разливала чай.
— Пусть поживут. Узнают, почём квадратный метр в городе.
Вечерами она сидела в большой комнате — бывшей их спальне. Постелила новое бельё, повесила шторы из старых запасов. Достала с антресолей торшер, который Катя убрала — «старомодный». Теперь он стоял у кресла, светил мягко.
Она вязала носки — не для Димы, для Петровича. Тот заходил, помогал — то полку прибить, то кран посмотреть. Денег не брал. «Брось, Люд, соседи же».
Катя родила в начале июня. Мальчик, три двести, здоровый.
Дима прислал фотографию: красный свёрток, сморщенное личико. Подписал: «Твой внук, мам. Назвали Лёшей».
Людмила Петровна смотрела на экран долго. Потом убрала телефон в карман.
Она не поехала в роддом. Не позвонила. Вместо этого собрала посылку: пелёнки, распашонки, чепчик — всё из своих запасов, ещё от Сашки осталось. Отправила курьером.
Пенсия пришла полная — без их «добавок», которые вечно задерживались. Людмила Петровна сходила в банк, открыла вклад. «На чёрный день», — подумала. Хотя чёрные дни, кажется, уже закончились.
Дима пришёл через полтора месяца. Один, без семьи.
Сел на кухне — похудевший, осунувшийся. Рубашка мятая, под глазами тени.
— Мам, прости. Мы перегнули. Я перегнул.
Она поставила перед ним чашку, налила чай.
— Пей.
Он обхватил чашку ладонями, как в детстве — когда болел и она отпаивала его малиной.
— Мам, вещи верни. На складе восемнадцать тысяч набежало, у меня нет столько.
— Заплати — заберёшь.
— А пожить можно? Хоть месяц. Катька меня пилит день и ночь, я с работы выгоняюсь, кредиты душат. Мам, я твой сын.
Людмила Петровна села напротив. Посмотрела ему в глаза — долго, внимательно.
— Сын, — повторила она. — Сын уважает мать. Сын не выставляет её вещи в коридор. Сын не говорит: «Тебе на дачу полезно, там воздух». Сын спрашивает: «Мам, тебе удобно? Тебе хорошо?»
Дима опустил голову.
— Я не думал, что ты так…
— Обижусь? Нет, Дима. Я не обиделась. Я просто поняла, кто я для тебя. Бесплатная нянька. Квартира с удобствами. Пенсия в общий котёл.
— Это не так!
— Это так. Пять лет так было. Я терпела — думала, перебесишься. Детям нужна бабушка рядом. А ты решил, что мне детская не нужна. Что мне восемь метров хватит. Что мне на дачу пора, с курочками.
Она встала, подошла к окну.
— Знаешь, о чём я думала эту неделю? О том, что отец был прав. Он мне говорил: не переписывай квартиру, Люда. Пока ты хозяйка — ты человек. Перепишешь — станешь обузой. Я не верила. Теперь верю.
Дима молчал. Чай остывал в чашке.
— Мам, я изменюсь. Честное слово.
— Может, и изменишься. Когда сам поживёшь. Когда сам за всё заплатишь. Когда поймёшь, что квартира — это не стены, а жизнь человеческая.
Она повернулась к нему.
— Иди домой, Дима. К жене, к детям. Сними квартиру побольше, плати ипотеку — вы же пять лет копили, так? Ну вот и накопили. А я тут останусь. В своей квартире. С моими тапочками.
Он встал. Постоял у двери.
— Мам, а внуков? Внуков-то пустишь?
Она помолчала.
— Внуков — пущу. В гости. С предупреждением за день. И чтобы к семи вечера — по домам.
Дверь закрылась тихо.
Прошёл месяц.
Дима прислал деньги — сто двенадцать тысяч, переводом на карту. Сообщение: «Долг за коммуналку. Прости, мам».
Людмила Петровна посмотрела на цифры. Положила телефон. Вышла на балкон.
Июль пах нагретым асфальтом и липовым цветом. Внизу дети играли в мяч, где-то лаяла собака. Обычный летний вечер.
Она вспомнила, как пять лет назад стояла на этом же балконе и радовалась: сын рядом, внук под боком, семья вместе. Как она ошибалась тогда — приняла удобство за любовь.
Теперь она знала разницу.
Вечером позвонил Петрович.
— Люд, на дачу в субботу? Я машину дам, поможем огород вскопать.
— Поеду, Петрович. Сама поеду. Там яблони зацвели, хочу посмотреть.
Он помолчал.
— Ты молодец, Люда. Крепкая.
— Крепкая, — согласилась она. — Семьдесят два года крепла.
Повесила трубку. Налила чаю в кружку с васильками. Села в кресло под торшером.
Тишина стояла мягкая, тёплая — как новое одеяло. Не давила, а обнимала.
В соседней комнате — пустой, большой — ждал её новый день. И завтра она, может быть, поставит туда своё старое кресло. То самое, которое Катя хотела выбросить, потому что «не вписывается в интерьер».
Теперь интерьер был её.
Людмила Петровна улыбнулась. Впервые за пять лет — не из вежливости. Просто так.