Ключ не поворачивался.
Валентина Сергеевна крутила его и так, и эдак — бесполезно. Даже присела, заглянула в скважину: может, мусор какой попал. Но замок был другой. Новый. Блестящий. Не тот, который она знала сорок один год.
Из-за двери слышались голоса. Мужской и женский. Что-то про ужин, про макароны.
Валентина позвонила.
Открыл незнакомый парень лет тридцати в спортивных штанах и футболке с надписью «Сочи 2014». Жевал.
— Вам кого?
— Мне бы в свою квартиру попасть.
Только сейчас она заметила: на вешалке висит чужая куртка, на полу — кроссовки сорок четвёртого размера. И пахнет иначе. Не её духами, не её жизнью.
— А вы кто? — не понял парень.
— Хозяйка этой квартиры.
Он перестал жевать.
— Лен! Тут какая-то женщина. Говорит — хозяйка.
Из кухни вышла девушка в домашнем халате. Тоже незнакомая. Тоже чужая.
— Здравствуйте. Вы, наверное, ошиблись квартирой?
Валентина посмотрела на дверь. Номер семьдесят восемь. Её номер. Её дверь. Её квартира, в которой она прожила больше половины жизни.
— Я не ошиблась, — сказала она, и голос прозвучал глуше, чем хотелось. — Объясните мне, что происходит.
Две недели назад она собиралась на плановую операцию. Ничего страшного — женское. Врачи давно советовали, но Валентина всё откладывала. Шестьдесят три года, одна, кому она нужна со своими болячками. А тут решилась. Записалась, сдала анализы, получила направление.
Племянница Катя — единственная родня. Дочка покойной сестры. Сорок два года, двое детей-подростков, муж Игорь, то ли программист, то ли системный администратор. Жили в двушке на окраине, вечно жаловались на тесноту и ипотеку.
Катя приехала проводить тётю в больницу.
— Тёть Валь, не переживайте. Буду цветы поливать, почту проверять. Сколько вас не будет — две недели?
— Дней десять-двенадцать, если всё хорошо пройдёт, — ответила Валентина, передавая связку ключей. — Фиалки через день, фикус раз в неделю — он воду не любит.
— Поняла, записала.
И Катя действительно звонила. Каждый день, ровно в семь вечера. Спрашивала про самочувствие, передавала приветы от Игоря и детей, рассказывала что-то про свою работу в бухгалтерии. Валентина лежала в палате на четверых и радовалась, что хоть кому-то нужна.
— У вас такая внимательная племянница, — говорили соседки. — Каждый день звонит. А ко мне дочь за неделю один раз заглянула, и то с претензиями.
Валентина соглашалась и думала, что ей повезло с Катей. Сестра умерла, когда племяннице было двадцать. Валентина тогда взяла её под крыло. На свадьбу подарила деньги на первый взнос за машину. На рождение детей — коляски и кроватки. Потом помогала с репетиторами для внучатых племянников. Не то чтобы была богатой — просто одной много ли надо, а детям всегда не хватает.
Операция прошла хорошо. Даже лучше, чем ожидалось. Врач сказал: можно выписываться на восьмой день вместо двенадцатого.
— Если дома будет кому присмотреть.
— Конечно, присмотрят, — сказала Валентина. — Племянница у меня заботливая.
Она решила сделать Кате сюрприз. Не стала предупреждать о ранней выписке. Приеду, позвоню — пусть порадуется, что тётя быстро поправилась. Может, вместе чаю попьём. Валентина как раз перед больницей купила конфеты «Коровка», свои любимые.
И вот теперь стояла на пороге собственной квартиры с больничной сумкой в руке, а незнакомые люди смотрели на неё как на помеху.
— Подождите, — сказала девушка в халате. — Мы эту квартиру сняли. Официально. У нас договор.
— У кого сняли? — голос Валентины стал совсем тихим.
— У хозяйки. Екатерина Владимировна, кажется. Показала документы. Сказала, что уезжает надолго.
Валентина прислонилась к дверному косяку. В голове не укладывалось. Катя сдала её квартиру. Пока она лежала после операции, племянница поменяла замок и поселила сюда чужих людей.
— Покажите договор.
Девушка принесла бумагу. Договор найма жилого помещения. Срок — три месяца. Оплата — сорок тысяч в месяц. Арендодатель — Екатерина Владимировна Сомова. Дата — пять дней назад.
Пять дней назад Валентина отходила от наркоза и радовалась, что всё позади.
— Вы понимаете, мы ни при чём, — оправдывался парень. — Деньги заплатили, вселились, всё честно. Нам сказали — хозяйка в длительной командировке.
— В командировке, — повторила Валентина.
Она достала телефон. Набрала Катю. Гудки. Сброс. Ещё раз. Снова сброс.
Написала: «Катя, я у своей квартиры. Здесь люди живут. Перезвони».
Ответ пришёл через минуту: «Тёть Валь, давайте завтра, я занята».
Валентина набрала снова. На этот раз Катя ответила — раздражённым шёпотом:
— Тёть Валь, я на совещании, что случилось?
— Катя, почему в моей квартире чужие люди?
Пауза. Секунда. Две.
— Тёть Валь, это временно. Вы же всё равно в больнице, зачем квартире простаивать. Я подумала — всем польза. Им жильё, нам денежка. Вам-то какая разница, вы же там не живёте.
Валентина молчала. В горле встал ком.
— Тёть Валь, вы там? Ну что молчите? Я же не со зла. Знакомые искали срочно, а у вас пустая стоит. Три месяца всего.
— Катя, — сказала Валентина очень спокойно, хотя внутри всё сжималось. — Меня выписали. Сегодня. Я стою у своей двери. Мне некуда идти.
— Как выписали? Вас же через четыре дня должны были! Почему не предупредили?
Валентина отняла телефон от уха и посмотрела на экран. Почему она не предупредила. Она — не предупредила.
— Ладно, — голос племянницы стал деловым. — Не паникуйте. Приезжайте к нам, поживёте недельку-другую. Ребята доживут срок, съедут, и всё будет как раньше. А деньги пополам поделим, я же не всё себе забираю.
— Пополам?
— Сорок тысяч в месяц. Вам двадцать, нам двадцать. Я организовала, нашла жильцов — имею право на комиссию.
Валентина нажала отбой. Рука дрожала.
Соседка Нина Павловна жила через стенку лет пятнадцать. Здоровались у почтовых ящиков, иногда перекидывались парой слов — не больше. Разные поколения, разные жизни. Нина Павловна была моложе на десять лет, работала в школе завучем, вечно куда-то спешила.
— Валентина Сергеевна? — удивилась она, открыв дверь. — Вы же в больнице. Что случилось?
Валентина объяснила коротко. На полуслове голос сорвался.
— Ничего себе, — выдохнула Нина Павловна. — Это ж надо такое удумать. Заходите, чаю налью. Вы как себя чувствуете вообще?
— Нормально чувствовала. Пока сюда не приехала.
Ноги вдруг перестали держать. Нина Павловна подхватила её под локоть, усадила на кухне, поставила чайник. Достала из холодильника кастрюлю.
— Суп будете? Куриный, сегодня варила. После больницы домашнее — самое то.
Валентина кивнула. Только сейчас поняла, что за весь день ничего не ела, кроме больничной каши на завтрак.
Суп был горячий. С укропом и маленькой куриной ножкой. Валентина ела и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она их не вытирала. Нина Павловна тоже молчала — просто сидела рядом.
— Так, давайте разберёмся, — сказала соседка, когда тарелка опустела. — Квартира ваша?
— Моя. Приватизированная, с девяносто третьего года.
— Документы где?
— Дома. В секретере.
— Ключи от секретера?
Валентина похолодела. Ключи от секретера она оставила в ящике комода. Там же лежали документы на квартиру, сберкнижка и золотые серёжки покойной мамы.
— Паспорт с собой? — спросила Нина Павловна.
— С собой. В больницу же с паспортом ложилась.
— Уже хорошо. Звоним участковому.
Участковый пришёл через полтора часа. Молодой, вежливый. Выслушал, посмотрел паспорт с пропиской, изучил договор квартирантов.
— Граждане, — сказал он парню и девушке, — получается, вы сняли квартиру у человека, который не имел права её сдавать. Договор юридической силы не имеет.
— И что нам делать? — растерялся парень. — Мы деньги заплатили. Сто двадцать тысяч за три месяца вперёд.
— Деньги — к тому, кто их взял. Екатерина Владимировна Сомова. А отсюда придётся съехать.
— Когда?
— Сегодня.
Девушка заплакала. Парень начал куда-то звонить, ругаться. Говорил, что у них вещи, что ночь на дворе.
Участковый был терпелив, но непреклонен.
— Ситуация неприятная, понимаю. Но собственница — вот эта женщина. Только из больницы, ей нужен отдых. Вещи можете забрать сейчас или завтра утром, но ночевать здесь уже нельзя.
Квартиранты собрали сумки и уехали к друзьям. Валентина проводила их взглядом и наконец переступила порог собственного дома.
На кухне — гора грязной посуды. В раковине — тарелки с присохшими остатками. На плите — кастрюля с макаронами. В холодильнике — чужие продукты: пельмени, сосиски, кетчуп, пиво.
В комнате — её диван, разобранный, с чужим постельным бельём. Её диван, на котором она спала тридцать лет.
Валентина открыла секретер. Ключ торчал в замке — даже не заперли. Документы на месте. Сберкнижка тоже.
Серёжек не было.
Мамины серёжки с маленькими изумрудами. Не то чтобы дорогие — но единственное, что осталось от мамы.
Валентина села на стул. Не плакала. Просто сидела. Минуту, другую, десять.
За окном темнело.
Катя позвонила утром.
— Тёть Валь, зачем полицию вызывали? Это же скандал! Позор на весь дом!
— Привези ключи, — сказала Валентина.
— Какие ключи? Я их квартирантам отдала.
— Значит, забери и привези.
— Тёть Валь, вы понимаете, что натворили? Люди деньги заплатили!
— Катя. Ключи. Сегодня.
Пауза.
— Хорошо, — буркнула племянница. — Вечером.
Она приехала в семь. Злая, надутая. Бросила ключи на тумбочку.
— Держите. Довольны?
— Где серёжки?
— Какие серёжки?
— Мамины. С изумрудами. Лежали в секретере.
— Откуда я знаю? Может, ваши квартиранты взяли.
— Мои квартиранты?
— Ну а чьи? Это ваша квартира.
Валентина смотрела на неё. На взрослую женщину, которой когда-то меняла подгузники. Которую водила в первый класс, потому что сестра болела. Которой дарила на шестнадцатилетие первое золотое колечко.
— Катя, — сказала она. — Оставь ключи и больше не приходи.
— Что? Серьёзно? Из-за каких-то серёжек?
— Не из-за серёжек.
— Тогда из-за чего? Я же хотела как лучше! Квартира пустая, вы одна, вам эти деньги пригодились бы. Я о вас думала!
— Обо мне. Ты обо мне думала, когда мою квартиру сдавала? Когда замок меняла? Когда меня на улице оставила после операции?
— Я не знала, что вас раньше выпишут!
— Ты не знала.
— И вообще, тёть Валь, вы драматизируете. Ну что такого? Пожили бы у нас, отдохнули, дети по вам соскучились. А вы — полиция, скандал...
Валентина подошла к двери и открыла её.
— Уходи.
— Из-за денег родню теряете? — бросила Катя с порога. — Не ожидала от вас.
— Уходи.
Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в серванте.
Замок Валентина поменяла через три дня. Мастер поставил новый, надёжный, с защёлкой и дополнительным ригелем. Вышло почти восемь тысяч, но теперь она могла спать спокойно.
Нина Павловна заходила каждый день. То с супом, то с котлетами, то просто поговорить.
— Вы на себя не берите, Валентина Сергеевна. Вашей вины нет. Есть такие люди — для них родня не люди, а ресурс. Ваша квартира, ваши деньги, ваше здоровье — всё можно использовать, если удобно.
— Я ведь её вырастила почти. После сестры одна осталась, помогала как могла.
— Ну и что? Помогали — и правильно делали. Это не значит, что она имеет право на вашу жизнь.
Валентина кивала. Понимала, что соседка права. Но легче не становилось.
Квартиранты приехали на следующий день, забрали оставшиеся вещи. Извинялись, объясняли, что не знали.
— Мы тоже пострадали, — говорил парень. — Сто двадцать тысяч — не шутка. А она теперь трубку бросает.
— Подавайте в суд, — посоветовала Валентина.
— Какой суд... Ни договора нормального, ни расписки. Наличкой отдали.
Она смотрела на них без злости. Они тоже оказались обмануты. Катя обманула всех — и их, и её. И, наверное, саму себя, убедив, что это нормально.
После их ухода Валентина вымыла квартиру. Всю, от прихожей до балкона. Перестирала бельё, выбросила чужие продукты, протёрла секретер, где раньше лежали серёжки.
Про серёжки больше не спрашивала.
Через месяц Валентина сходила к нотариусу. Давно собиралась написать завещание, да откладывала. Теперь решила — хватит.
— На кого оформляем? — спросила нотариус, пожилая женщина в очках на цепочке.
— На соседку. Нину Павловну Короткову.
— Родственники есть?
— Есть. Племянница.
— Почему не на неё?
Валентина помолчала.
— Потому что она уже получила от меня всё, что могла.
Нотариус не стала уточнять. Оформила документы, попросила расписаться, выдала заверенную копию.
Валентина вышла на улицу и почувствовала странное облегчение. Будто сняла с плеч мешок с камнями, который тащила много лет, сама того не замечая.
На Новый год Катя прислала открытку в мессенджере. Стандартную, с ёлкой и снежинками.
«Дорогая тётя Валя! Поздравляю с Новым годом! Желаю здоровья, счастья, благополучия! Надеюсь, вы не сердитесь. Все мы иногда ошибаемся. С любовью, Катя и семья».
Валентина прочитала. Закрыла телефон.
Отвечать не стала.
Новый год она встречала у Нины Павловны. Та позвала ещё пару соседок, накрыла стол — без изысков, но по-домашнему. Оливье, селёдка под шубой, курица, нарезка.
— За нас, за соседок, за наш дом, — подняла рюмку Нина Павловна. — Чтобы жили долго и друг друга поддерживали.
Валентина чокнулась, пригубила. И подумала, что за сорок лет в этом доме впервые встречает праздник не одна.
Про завещание она молчала. Зачем говорить заранее.
В марте Катя позвонила сама.
— Тёть Валь, как вы? Давно не общались. Может, в гости на выходных? Дети спрашивали.
Валентина молчала.
— Тёть Валь, ну сколько можно? — голос задрожал. — Полгода прошло. Я извинилась, признала, что была неправа. Что ещё нужно?
— Ничего.
— Тогда почему не хотите общаться? Мы же семья!
Валентина посмотрела на фикус у окна. Большой, красивый — двадцать лет растила. Когда вернулась из больницы, он стоял сухой. Катя ни разу не полила за две недели, хотя обещала. Еле выходила потом, по листочку.
— Катя, — сказала она. — Помнишь, как я тебе на свадьбу дарила деньги?
— Помню.
— А как на рождение Максика кроватку покупала?
— Помню, тёть Валь. К чему это?
— К тому, что я тебе никогда ничего не была должна. Делала это, потому что любила тебя как дочь. А ты решила, что имеешь право на мою квартиру, пока я на операционном столе.
— Я думала, вам всё равно!
— Вот именно. Ты думала — мне всё равно. Шестьдесят три года — это «всё равно». Одинокая — значит, ничьё. Болеет — значит, не нужна. Можно сдать. Можно выбросить.
— Я так не думала.
— Ты так делала. А это хуже.
Молчание в трубке.
— До свидания, Катя.
Валентина положила телефон на стол. Руки больше не дрожали.
Вечером Нина Павловна заглянула с творожной запеканкой.
— Со сметаной — объедение. Попробуете?
— Попробую.
Сидели на кухне, пили чай, смотрели сериал про полицейских. За окном шёл мокрый мартовский снег.
— Валентина Сергеевна, — сказала вдруг Нина Павловна. — Хотела сказать. Спасибо.
— За что?
— Что вы есть. Мне с вами спокойно.
Валентина посмотрела на неё. Обычная женщина. Не родня, не подруга детства. Просто человек через стенку. Которая принесла суп, когда было плохо. Вызвала участкового, когда было страшно. Позвала на Новый год, когда было одиноко.
— И тебе спасибо, Нина, — ответила она.
За окном таял снег. Весна шла медленно, но верно.
А про завещание Валентина так и не сказала. Зачем. Когда понадобится — тогда и узнает.