— Сама виновата! — рявкнул Борис в сторону окна, где снова появилась перепуганная Анфиса. — Попросил по‑хорошему!
— Теперь новые ворота сделаю, кованые — такой красоты, что со всего района любоваться приедут, — он швырнул столб на землю.
Тот упал с грохотом, отскочил, покатился к крыльцу.
В этот момент у автобусной остановки — метрах в пятнадцати от магазина — появилась девушка: невысокая, худенькая, в простеньком сером платье и вязаной кофточке. В руках — две дорожные сумки. Светлые волосы растрепал ветер; на лице — растерянность и испуг.
Вера Светлова только что сошла с рейсового автобуса. Первый день в новой деревне. Новая работа, новая жизнь. И первое, что она видит, — как огромный мужик вырывает столб из земли и крушит ворота.
Она застыла, не зная — бежать или остаться.
А Борис в этот момент обернулся и встретился с ней взглядом. Серые глаза девушки были широко распахнуты. В них читался ужас. Но ещё — что‑то другое. Что‑то, чего Борис не мог понять в своём мутном состоянии.
Она смотрела на него не с отвращением, не с презрением, а с состраданием — словно видела не пьяного буяна, а человека с разбитой душой.
Но тут со стороны милицейского участка раздался свисток.
— Громов! Стоять!
Виктор Крымов бежал к магазину, на ходу расстёгивая кобуру. Форма на нём была отглаженная, фуражка сидела козырьком. Участковый — во всей красе.
Борис развернулся. Лицо его мгновенно потемнело.
— О… — протянул он, и в голосе зазвучала такая злоба, что толпа отступила ещё на несколько шагов. — Крымов… Предатель объявился.
Виктор выхватил пистолет, вскинул. Руки у него дрожали — то ли от волнения, то ли от страха.
— Громов, сейчас же прекрати безобразие! Бросай!
— Это… «Брось немедленно», — говорю!
— Долг, значит… — Борис медленно пошёл к Виктору. Каждый шаг отдавался глухим стуком по земле. — Службу служишь? Да? А долг твой где был, когда ты сестру мою бросил? Когда она одна рожала, в больнице корчилась, а ты с этой… С Ленкой из сберкассы гулял?
Виктор побледнел. Пистолет в его руке заходил ходуном.
— Это… Это не имеет отношения! Я по долгу службы!
— Долг… — Борис наклонился, одной рукой поднял тот самый столб, что швырнул минуту назад. Легко, словно это была палка, а не бревно в сорок килограммов. Закинул на плечо. — Сейчас я тебе про долг расскажу!
— Боря, не надо! — заорал Степан Павлович. — Опомнись, посадят ведь!
— Пусть. — Борис замахнулся столбом, целясь в сторону Виктора. — Сначала я этому гаду башку проломлю, потом пусть сажают.
Толпа заголосила:
— Борис, остановись!
— Дурак, тебя же дети ждут!
— Настенька‑то без тебя что делать будет?
Но Борис не слушал. Он шёл вперёд, столб заносился всё выше.
Виктор отступал, спотыкаясь. Пистолет был нацелен на Бориса, но палец на курке дрожал так, что было видно: не выстрелит. Или выстрелит мимо.
— Стой! Стреляю! — голос Виктора перешёл на визг.
Борис был уже в трёх метрах. Занёс столб для удара. Виктор зажмурился.
И тут произошло то, чего никто не ожидал.
Между ними вклинилась хрупкая фигурка в сером платье. Вера Светлова, босая — в спешке выронила туфли у остановки, — бросилась вперёд и встала прямо под занесённым столбом.
Борис в последний момент, из последних сил, дёрнул руками, отводя удар. Столб воткнулся в землю рядом с Верой — в десяти сантиметрах от её ноги. Земля вздрогнула. Пыль взметнулась.
Повисла тишина. Все застыли.
Борис смотрел на девушку снизу вверх. Она была ему по плечо ростом — крошечная, беззащитная. Грудь её вздымалась от учащённого дыхания, руки дрожали, но стояла она твёрдо, не отступая.
— Ты чокнутая! — взревел Борис. Лицо его было в двух сантиметрах от её лица. — Я бы тебя убил! Насмерть! Понимаешь? Жить надоело?
Вера вздрогнула, но не отступила. Сглотнула и вдруг выпалила, почти крича:
— А вам? Вам жить надоело?
Борис опешил. Рот открыл, но ничего не вышло.
— Вам жить надоело, — повторила Вера, и слёзы брызнули из её глаз. — В тюрьме сгнить хотите? Да?
— Кто? Кто ты такая? — Борис растерянно отступил на шаг. — Я тебя не знаю. Откуда?
— Я — Вера, — голос её дрожал, но она говорила, не останавливаясь. — Учительница. Только приехала. И первое, что вижу…
Она шагнула к нему. Он такой громадный!
Она такая маленькая…
— Первое, что вижу, — как хороший человек губит свою жизнь. Мне все про вас говорили, что вы добрый, что вы помогаете всем. А вы… Вы… — Голос её сорвался. Она вытерла слёзы ладонью.
Борис смотрел на неё и не понимал, что происходит. В голове гудело, мир плыл. Но в её словах было что-то такое… Она не боялась его. Боялась за него.
Он медленно разжал пальцы. Столб с глухим стуком упал наземь.
Толпа разом выдохнула. Кто‑то перекрестился. Кто‑то всхлипнул от облегчения. Виктор, бледный как смерть, стоял, опустив пистолет.
Борис посмотрел на свои руки. Потом на Веру. Потом на толпу.
— Расходитесь, — сказал он тихо, устало. — Представление закончилось.
Развернулся и пошёл прочь. Пошатываясь, но не падая. Спина его была прямой, но в ней чувствовалась такая тяжесть, словно он нёс на плечах весь мир.
Вера стояла посреди улицы, босая в пыли, и смотрела ему вслед. Только сейчас до неё дошло, что она сделала. Руки задрожали так, что пришлось сжать их в кулаки. Ноги подкосились — она опустилась на колени прямо в пыль. Слёзы хлынули потоком: от страха, от потрясения, от облегчения.
Степан Павлович подошёл, помог ей подняться, обнял за плечи.
— Девочка… — Голос у старика тоже дрожал. — Девочка, ты что же натворила? Он впервые за шесть лет остановился. Первое… Чудо какое‑то.
— Я… Я просто не могла стоять и смотреть, — всхлипнула Вера, вытерла лицо.
— Пойдём, пойдём. — Степан Павлович повёл её к правлению. — За ключами сходим, дом твой посмотрим. И по дороге я тебе кое‑что расскажу. О Борисе Громове. О нашем кузнеце.
Они шли по пыльной деревенской улице. Август стоял жаркий, сухой. Под ногами трещали прошлогодние листья — их никто не убирал с осени. Заборы покосились, кое‑где краска облупилась. Но из палисадников тянулся густой аромат цветов: здесь каждый двор утопал в мальвах, георгинах, подсолнухах.
Вера всё ещё дрожала. Степан Павлович придерживал её под локоток, заботливо, по‑отцовски.
— Девочка, — начал он, — ты понимаешь, что сделала? Чудо случилось настоящее.
— Я просто… — Вера обхватила себя руками. — Просто не могла стоять в стороне.
— Он жён погубит.
— Погубит, — согласился старик. — Боря — самый лучший человек в наших Горушках. Самый добрый. К нему со всей округи за работой ездят. Для церкви в Каушанах кресты куёт — видела бы ты, какой красоты! Для молодых — ворота свадебные, решётки… Всё, что душа пожелает.
Вера слушала, утирая слёзы.
— Родители его… — Степан Павлович помолчал. — Шесть лет как погибли. Пятнадцатого августа девяносто седьмого года. Автокатастрофа страшная.
Вера ахнула.
— Господи…
— Ехали к родителям его невесты. Борька с ними отказался. Поссорились они тогда. Из‑за чего — сам уже не помнит, наверное. А родители попали под фуру.
Голос старика дрогнул.
— Михаил с Верой… Хорошие люди были. Добрые.
— Бедный, — прошептала Вера. — Как же ему больно должно быть…
— Больно. Вот уже шесть лет больно.
Степан Павлович остановился у крыльца правления, достал ключи.
— Он себя винит. Думает, мог спасти их, если бы поехал с ними. Хотя какое там… Никто ничего сделать не мог. Фура на полном ходу. Мгновенно.
Вера закрыла лицо руками.
— С тех пор раз в год, в этот день… Не может иначе. Боль глушит.
Старик отпер дверь, кивнул Вере:
— Заходи, сейчас твои ключи найдём.
Но Вера не двинулась с места.
— А семья у него есть? Жена?
— Какая жена? — Степан Павлович грустно усмехнулся. — Невеста сбежала после похорон. Не выдержала. Боря с тех пор один. Сестра у него — Лидочка, с дочкой малой. Настенька — ей имя, скоро семь годочков. Им Борис — вся жизнь: и отец, и брат, и опора.
— Девка‑то одна растёт, без отца… А где отец?
Старик кивнул в сторону милицейского участка.
— Вон он. Виктор бросил Лидку беременную, с другой закрутил. Боря чуть его тогда не убил. Еле отговорили.
Вера молчала, переваривая услышанное.
— А сам Борис… — Степан Павлович вздохнул так тяжело, словно вздыхал за всю деревню разом.
— Сам как будто умер в тот день вместе с родителями. Живёт, работает, о племяннице заботится. Но пустой он, словно душа из него вышла, осталась одна оболочка.
Он посмотрел на Веру внимательно, по‑стариковски мудро.
— Если бы кто его от этой боли спас, вернул к жизни… — Помолчал.
— Другого такого во всей округе не сыскать.