— Золото, а не человек. Но он себе не позволяет счастья. Считает, что недостоин.
Вера смотрела туда, куда ушёл Борис. Улица была пуста. Только пыль ещё не осела. Что‑то тёплое шевельнулось в груди — жалость, сочувствие или что‑то большее? Она не знала. Знала только одно: этот человек в отчаянии пытался заглушить боль, которую носил шесть лет. И сегодня она стала первой, кто смог его остановить.
— Пойдём, девочка, — Степан Павлович тронул её за плечо. — Дом твой посмотрим, обживёшься. А Борька… Борько переживёт. Ещё три дня — и он придёт в себя. Всегда так.
Вера кивнула, но в глубине души почему‑то решила: она не даст ему утонуть в этой боли. Не знала ещё как. Но не даст.
Дом встретил Веру запахом затхлости и мышиного помёта. Она стояла на пороге, оглядывая то, что теперь должно было стать её домом, и сердце щемило от одиночества.
Комната была небольшая: печка в углу, стол, две табуретки, железная кровать с ржавыми спинками. Окна заросли паутиной, на подоконнике лежал толстый слой пыли. Пол давно не мыт. Под ногами хрустело что‑то — наверное, опавшие листья, занесённые ветром сквозь щели приоткрытого окна.
— Ничего, — сказала Вера вслух, словно убеждая саму себя. — Ничего. Я не такое видела.
Она закатала рукава, нашла в сенях старое ведро, набрала воды из колодца во дворе. Вода была ледяная, пахла железом. Вера зачерпнула пригоршню, умылась — смыла с лица пыль дороги, усталость, остатки страха от того, что произошло у магазина.
Мыла пол до самого вечера: скребла доски жёсткой щёткой, выколачивала матрас, протирала окна. Руки покрылись царапинами, спина ныла. Но с каждым часом в доме становилось чуть светлее, чуть уютнее.
К ночи Вера рухнула на кровать, даже не раздеваясь, закрыла глаза и сразу провалилась в сон.
И приснился ей детдом. 1984‑й год. Вере — десять лет. Воскресенье. День, когда приезжали потенциальные родители. Девочки стояли в актовом зале, выстроившись в ряд, как на смотре. Все — в одинаковых коричневых платьях, с одинаковыми бантами.
Директриса ходила между ними, оправляя воротнички, поправляя причёски.
— Улыбайтесь, — шипела она. — И не вздумайте плакать, а то опять никто не возьмёт.
Вера стояла с краю — худенькая, маленькая для своих лет. Светлые волосы заплетены в две тугие косички. Серые глаза смотрели с надеждой на дверь.
«Может, сегодня? Может, сегодня кто‑то меня выберет?»
Дверь открылась. Вошла пара — мужчина и женщина лет тридцати пяти. Он — в костюме, она — в нарядном платье и с сумочкой на боку. Оба смотрели на девочек с выражением лица, каким смотрят на товар в магазине.
— Вот наши девочки, — защебетала директриса. — Все хорошие, послушные, воспитанные.
Женщина медленно шла вдоль ряда, останавливалась возле каждой, рассматривала. Подошла к Вере, наклонилась.
— Это какая худенькая, — сказала она мужу, не обращаясь к самой Вере. — Болезненная, наверное?
— Нет! — вырвалось у Веры. — Я здоровая. Я не болею.
— Правда? — Женщина скривилась, словно Вера сказала что‑то неприличное.
— Какая крикливая, — пробормотала она и пошла дальше.
Остановилась возле Оли — девочки крупной, румяной, с пухлыми щёками.
— Вот это лучше. Видно, что крепкая.
Оля заулыбалась.
Вера стиснула зубы, чтобы не заплакать.
Пара ушла с Олей. Директриса довольно кивала, что‑то объясняла, водила их по коридорам.
А Вера стояла в пустом зале и смотрела в окно, за которым начинался дождь.
«Мамочка, — шептала она беззвучно, губами, чтобы никто не услышал. — Мамочка, почему ты меня не забрала?»
Она тогда ещё не знала правды. Узнает только через шесть лет, когда ей исполнится шестнадцать, и директриса, уходя на пенсию, скажет:
— Мать твоя умерла, Светлова. В тюрьме от туберкулёза. Хлеб украла для тебя малой, вот и села. А через год не стало её.
Но в десять лет Вера просто верила, что мама где‑то есть, что она когда‑нибудь придёт.
Не пришла.
Вера проснулась от стука в дверь, вскочила — сердце колотилось. За окном было раннее утро. Солнце только‑только поднималось над крышами.
— Кто там? — крикнула она, натягивая кофту.
— Это я, Степан Павлович. Не бойся, девочка.
Она открыла дверь. Старик стоял на крылечке с ящиком рассады в руках.
— Доброе утро, Верочка. — Он улыбался так тепло, что сразу стало легче на душе. — Принёс тебе цветочков.
— Аннушка моя, Царствие ей небесное, любила в палисаднике возиться. Вот, думаю, пусть и у тебя растут.
Вера приняла ящик, заглянула внутрь. Там были саженцы астр, бархатцев, какие‑то луковицы.
— Спасибо… — Голос её дрогнул. — Спасибо вам большое.
— Да не за что, девочка.
Степан Павлович прошёл во двор, оглядел его.
— Огород вон подымем, картошечки посадим на будущий год. Тут земля хорошая, всё растёт.
Они сидели на крылечке, и старик рассказывал о своей покойной жене. О том, как они познакомились: она тоже была учительницей в соседнем селе. Как он сватался к ней пять раз, пока она не согласилась. Как они прожили пятьдесят лет — и ни дня не пожалел.
— Аннушка моя говорила: «Учитель — это не профессия, это призвание», — говорил он, и глаза его светились. — Ты вот такая же. Вижу по тебе. Не ради денег приехала, не ради карьеры, а потому что сердце велит.
Вера слушала и думала: «Вот он — дедушка, которого у неё никогда не было».
На третий день Вера отправилась в магазин.
Ворота всё ещё валялись на боку, столб лежал у крыльца. Анфиса, красная от злости, ругалась с кем‑то по телефону:
— Да когда вы их привезёте? Я же тут как на базаре — заходи не хочу!
Вера вошла внутрь. Магазин был типичный сельский: прилавок, за ним — полки с консервами, макаронами, мукой. Запах копчёной колбасы, солёных огурцов и хозяйственного мыла смешивался в один густой аромат.
За прилавком стояла Анфиса, а рядом с ней — эффектная брюнетка в обтягивающем красном платье и туфлях на каблуках. Неуместно нарядная для деревенского магазина. Обе повернулись к Вере и замолчали.
— Здравствуйте, — сказала Вера, подходя ближе. — Мне, пожалуйста, хлеба буханку, молока и сахара полкило.
Анфиса молча начала отвешивать.
Брюнетка смотрела на Веру так, словно оценивала врага перед боем.
— Ты та самая? — спросила она. Голос был низкий, с хрипотцой. — Учительница новая?
— Да, — Вера кивнула. — Вера Светлова.
— Зинаида. — Брюнетка не протянула руки, просто смотрела. — Слышала я про тебя. Борьку остановила.
В её тоне было что‑то колкое, недоброе.
— Я… Просто оказалась рядом, — смутилась Вера.
— Ага, рядом, — усмехнулась Зина. — Смелая, значит. Или глупая.
Анфиса положила продукты на прилавок, назвала сумму. Вера расплатилась, сложила всё в сумку. Сумка оказалась тяжёлой: молоко в стеклянной бутылке, хлеб, ещё она взяла банку тушёнки и пачку печенья.
— До свидания, — сказала она и вышла.
На улице было жарко. Август пёк немилосердно. Вера перехватила сумку поудобнее — ручки впивались в ладонь — и пошла по пыльной дороге.
Не прошла и десяти метров, как услышала за спиной шаги. Обернулась.
Борис Громов шёл следом — трезвый, выбритый, в чистой рубахе. Лицо спокойное, только глаза смотрели виновато.
— Дай, — сказал он просто и забрал у неё сумку.
Вера хотела возразить, но он уже пошёл вперёд. Пришлось идти рядом.
Шли молча. Борис смотрел прямо перед собой, она — себе под ноги. Тишина была не напряжённая, а какая‑то мирная.
— Боренька! — Из‑за угла магазина выскочила Зина. Лицо её расплылось в улыбке. — Боренька, ты куда? Может, в кино сходим? В клубе сегодня «Бриллиантовую руку» крутят.
Борис даже не остановился.
— Не пойду, Зин.
— Но почему? — Она догнала его, схватила за рукав. — Ну, пойдём. Мы давно никуда вместе не ходили.
— Не ходили, потому что не хотел и не хочу, — голос был холодный, жёсткий. — Отстань, Зина.
Он высвободил рукав и пошёл дальше — с Верой.
Зина осталась стоять посреди дороги. Лицо её исказилось. Смотрела она не на Бориса, а на Веру. И в этом взгляде была такая ненависть, что Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок.
У калитки Борис поставил сумку на землю. Оглядел двор: траву по колено, забор покосившийся, калитку на одной петле.
— Траву скосить надо, — проговорил он. — Забор подправить. Петлю на калитке заменить.
— Не нужно, — Вера покачала головой. — Я сама справлюсь.
Борис посмотрел на неё — маленькую, худенькую, — и усмехнулся.
— Ага. Сама. С косой ты управишься?
— Научусь.
Он помолчал. Потом сказал тихо, не глядя в глаза:
— Ты меня спасла тогда. От беды спасла. Спасибо тебе.
— Я просто… — Вера запнулась.