Две полоски на тесте. В сорок пять лет. Лена смотрела на них и думала: вот так, наверное, выглядит момент, когда жизнь решает пошутить.
Она вышла из ванной с тестом в руке. Сергей ужинал — котлета, пюре, всё как обычно. Двадцать лет одно и то же меню по четвергам.
— Серёж, — сказала она тихо. — Я беременна.
Он аккуратно положил вилку. Так аккуратно, будто она вдруг стала радиоактивной.
— Лена, ты сейчас серьёзно? Или это какой-то гормональный сбой? Тебе сорок пять. Мне полтинник. Какой ребёнок?
Лена смотрела на мужа и понимала, что больше всего на свете ей сейчас хочется не скандала, а солёного огурца. Но огурцов не было. Была только недоеденная котлета и перекошенное лицо супруга.
— Врачи сказали, всё в порядке. Срок двенадцать недель. Я сама в шоке была. Думала, климакс начинается, а там — сердце бьётся.
— Сердце у неё бьётся, — передразнил Сергей, вставая из-за стола. Он начал нервно ходить по кухне, как делал всегда, когда что-то шло не по плану. — А у меня, между прочим, давление. И планы на жизнь. Мы с тобой уже на финишной прямой. Я лодку присмотрел. Мы хотели в санаторий, в Кисловодск. А теперь что? Памперсы, крики, бессонные ночи? Я своё отслужил, Лена. Хочу пожить для себя.
— То есть наш ребёнок для тебя — это конец жизни?
— Это не конец жизни, это глупость, — отрезал он. — В нашем возрасте внука ждут, а не в роддом собираются. Люди смеяться будут. Представь: я веду его в первый класс, а мне говорят — дедушка, вы за внуком? Стыд какой.
Лена молчала. Ей почему-то вспомнилось, как двадцать лет назад, когда родился старший сын Антон, Сергей так же паниковал — тогда из-за нехватки денег на зимнюю резину. Только тогда он был молодым и перепуганным, а сейчас — немолодым и злым.
— В общем, так, — Сергей остановился, упёрся руками в столешницу, нависая над ней. — Или ты идёшь и решаешь этот вопрос, пока срок позволяет, или я умываю руки. Не подписывался я на вторую смену в пятьдесят лет. Мне покой нужен.
— А если оставлю? — тихо спросила Лена, уже зная ответ.
— Тогда нам не по пути. Развод, размен квартиры, и живи как знаешь. Я не железный. Хочу на рыбалку ездить, а не коляску по сугробам толкать.
Развод проходил некрасиво. Сергей, который всю совместную жизнь казался Лене человеком широким, вдруг начал считать каждую мелочь.
— Телевизор из спальни заберу, — бубнил он, составляя список в блокноте. — Ты всё равно сериалы на планшете смотришь. И кофемашину. Тебе сейчас кофе вредно, а я без нормального эспрессо не человек.
— Забирай, — кивнула Лена, машинально поглаживая живот. — Диван из гостиной тоже записывай.
— Диван старый, продавать — только зря на грузчиков тратиться, — отмахнулся он. — А вот машину давай оценим по рынку. Половину стоимости деньгами не отдам, нет у меня столько. Продаём и делим.
— Серёж, мне ребёнка из роддома на чём забирать? На такси?
— Лена, это уже твои заботы. Ты свой выбор сделала. Хочешь ребёнка — крутись. А мне нужна подушка безопасности. Может, одному теперь жильё снимать, пока квартиру не разменяем.
Он действительно ушёл. Собрал чемоданы, забрал кофемашину, набор инструментов и даже снял со стены картину с охотничьим пейзажем — подарок коллег на юбилей. Лена смотрела на пустой гвоздь и чувствовала странное облегчение. Будто из квартиры вынесли не только вещи, но и тяжёлый, застоявшийся воздух.
Соседка Валентина Петровна, встретив Лену у подъезда, покачала головой:
— Ой, Лен, зря ты так. Мужик при должности, при деньгах, а ты на старости лет — в пелёнки. Кто тебя теперь кормить будет? Он ведь молодую найдёт, и поминай как звали.
— Найдёт так найдёт. Зато у меня будет кто-то, кто меня любить станет просто так. А не за то, что борщ вовремя сварила.
Машка родилась крикливой и требовательной — характер с первого дня.
Лена, вопреки прогнозам бывшего мужа, не развалилась. Да, спина ныла постоянно. Да, денег не хватало катастрофически: декретные выплаты были смехотворными, а алименты Сергей платил хитро — с официальной части зарплаты, которая составляла едва ли треть реального дохода.
— Ну что, гражданка, опять кричать изволим? — спрашивала Лена у трёхмесячной дочери в три часа ночи. — Папа твой сейчас, небось, десятый сон видит, на рыбалку собирается. А мы с тобой зубов ждём.
Помогали подруги. Одна коляску отдала, другая пакет вещей принесла. Антон, старший сын, живущий теперь в Нижнем Новгороде, перевёл денег на хорошую кроватку. Лена научилась спать урывками, варить кашу одной рукой и не обращать внимания на взгляды молодых мамочек на детской площадке — тех, что годились ей в дочки.
Сергей исчез полностью. Общие знакомые рассказывали: купил ту самую лодку, ездит на Волгу, выглядит прекрасно.
— Цветёт твой бывший, — докладывала по телефону коллега Ира. — Видела его в торговом центре. Рубашка новая, живот втянул. Говорит — жизнь только началась.
— Ну и слава богу, — отвечала Лена, вытирая кабачковое пюре со щеки дочери. — У нас тут тоже всё кипит. Вчера сама перевернулась, представляешь?
А потом, когда Машке исполнилось полтора года, та же Ира позвонила, захлёбываясь от новостей:
— Лен, ты сидишь? Лучше сядь. Твой-то женился!
— Ну, дело житейское.
— Да ты дослушай! На секретарше своей, Оксане. Ей двадцать восемь. И она беременна! Пятый месяц уже!
Лена опустилась на табуретку. На кухне тихо гудел холодильник.
— Как беременна? Он же говорил... мы старые... внука ждать надо...
— Так это вы старые! — не удержалась Ира. — А он, оказывается, ещё ого-го! Квартиру им купил в ипотеку, машину новую взял, кроссовер — чтобы коляска помещалась. Говорят, пылинки с неё сдувает.
Лена посмотрела на Машку, которая сосредоточенно размазывала пластилин по полу. Внутри поднялась горькая, тягучая обида. Значит, ей — «старость и стыд», а молодой Оксане — кроссовер и забота? Машка — «обуза», а там — наследник?
— Лицемер, — сказала Лена вслух.
— Мам, ням-ням! — отозвалась дочь.
Прошло три года.
Лена вышла на работу, Машка пошла в детский сад. Жизнь выровнялась, стала плотной и понятной. Лена сделала ремонт в прихожей, разобралась наконец в квитанциях за коммуналку и даже завела хобби — по вечерам, когда дочь засыпала, раскрашивала картины по номерам. Тишина, порядок, покой.
Звонок раздался в субботу вечером. Номер незнакомый.
— Алло?
— Лен, привет. Это я.
Голос знакомый, но какой-то треснувший. Севший. Сергей.
— Привет. Что случилось? Алименты решил урезать? Там и так урезать некуда.
— Не язви, пожалуйста. Я... поговорить хотел.
— Говори. Только быстро, времени мало. Мы с дочерью гулять собираемся.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Я знаю. Лен, я всё понял. Был идиотом. Можно приехать?
— Зачем? Лодку показать? Рассказать, как счастлив?
— Нет. Хочу на дочь посмотреть. Она ведь моя. Имею право.
Лена хотела ответить резко. Сказать, что его права закончились в тот момент, когда он забрал кофемашину и ушёл. Но потом подумала о Машке, которая всё чаще спрашивала: почему у всех есть папы, а у неё — только на фотографии?
— Приезжай. На полчаса. И без фокусов.
Он приехал с огромным плюшевым медведем. Таким огромным, что из-за него Сергея почти не было видно. А когда опустил игрушку — Лена едва сдержалась, чтобы не присвистнуть.
Перед ней стоял старик. Не дряхлый, но помятый, серый. Мешки под глазами, новые морщины на лбу, плечи опущены. Той бодрости, о которой рассказывали знакомые, не осталось и следа.
— Здравствуй, Лена. Хорошо выглядишь.
— И тебе не хворать. Проходи, разувайся только — ковры чистые.
Машка выглянула из комнаты, увидела медведя и застыла.
— Это мне?
— Тебе, малышка, — Сергей присел на корточки, и колено предательски хрустнуло. — Я твой папа.
Лена прислонилась к дверному косяку, скрестив руки. Картина была бы трогательной, если не знать предысторию.
— Папа? — Машка недоверчиво потрогала медведя. — А почему ты такой старый? У Вадика в садике папа молодой, он его на шее носит.
Сергей покраснел пятнами.
— Ну... так вышло. Много работал.
Прошли на кухню. Сергей пил чай из простой кружки — свою любимую он когда-то разбил при переезде — и жадно осматривался.
— Уютно у вас. Спокойно.
— А у вас война? — не удержалась Лена.
Сергей тяжело вздохнул.
— Лен, не спрашивай. Там... там хаос. Оксана ничего не умеет. И не хочет учиться. Ребёнок кричит сутками — колики, зубы, аллергия. Она истерит, требует няню, домработницу. Прихожу домой — бардак, еды нет, только крик. «Ты обязан, ты должен, ты мужчина». А я устал. Спать хочу. Давление скачет.
— Так ты сам этого хотел, — Лена налила себе чай. — Молодая жена, новая жизнь. Разве не за этим уходил?
— Какая там жизнь... — он махнул рукой. — Думал, будет как с тобой. Ты же всё умела сама. Тихо, мирно, без лишних слов. А тут... Не потянул я, Лен. Финансово — яма. Ипотека, машина в кредит, ребёнку всё самое дорогое. На работе живу, а домой возвращаюсь как на каторгу.
Он посмотрел на неё глазами побитой собаки.
— Лен, может... можно как-то вернуть? Ну, общаться начать? Я бы помогал. Приходил. С Машкой гулял. Здесь так тихо...
Лена смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила двадцать лет, а чужого, вымотанного человека, который ищет, где мягче. Ему не Машка нужна. Ему нужна тишина. Котлеты. Покой. Сбежать из того ада, который сам себе устроил, в её налаженный мир — тот, что она построила одна, на руинах, оставленных им же.
— Помогать? — переспросила она. — Гулять? Чтобы ты здесь отсыпался на диване, пока я с ребёнком?
— Ну зачем так... Я же отец. Понял, что семья — главное. А там... ошибка была. Затмение какое-то.
— А тот ребёнок? — тихо спросила Лена. — Который там кричит с коликами. Он тоже ошибка? Его тоже бросишь, когда подрастёт и начнёт требовать велосипед вместо погремушки?
Сергей отвёл взгляд.
— Там другое. Там я чувствую себя... кошельком. А здесь — домом пахнет.
В кухню вбежала Машка, волоча медведя за ухо.
— Мам, он в лифт не влезет! Медведь толстый!
Лена улыбнулась дочери и повернулась к бывшему мужу. Внутри не было ни злости, ни торжества. Только ясное, прозрачное понимание: это чужой человек. Пассажир, который сошёл на своей станции, а теперь хочет вскочить в ушедший поезд, потому что в зале ожидания оказалось холодно и дорого.
— Знаешь, Серёж, — сказала она спокойно. — Домом здесь пахнет, потому что я этот дом создала. Сама. Без тебя. И места для тебя здесь больше нет.
— Ты меня выгоняешь? — он искренне удивился, будто ему отказали в чём-то само собой разумеющемся.
— Я тебя не держу. Ты хотел пожить для себя — вот и живи. У тебя молодая жена, маленький сын, ипотека. Ты этого хотел.
— Но я думал... мы ведь родные люди. Столько лет вместе...
— Были родные. Пока ты не поставил меня перед выбором. Ты свой сделал. Я — свой.
Лена встала и открыла входную дверь.
— Иди, Серёж. Тебя дома ждут.
Он постоял, переминаясь с ноги на ногу, всё ещё надеясь, что она передумает. Что включится прежняя Лена — та, которая жалела, понимала, прощала. Но перед ним стояла другая женщина. С жёсткими складками у губ и спокойными глазами.
— Злая ты стала, — буркнул он, натягивая ботинки. — Чёрствая.
— Какая есть, — согласилась она. — Зато спокойная.
Дверь захлопнулась. Лена прислушалась: шаги стихли, загудел лифт. Она вернулась на кухню, где Машка уже пыталась напоить медведя компотом.
— Ушёл дядя? — спросила дочь.
— Ушёл.
— А он ещё придёт?
— Не знаю, Маш. Может, и придёт. Только у нас с тобой и без него дел хватает. Нам ещё пазл собирать.
Лена взяла тряпку, вытерла со стола круги от чашки, оставленные Сергеем, и вдруг почувствовала, как легко дышится. Будто из квартиры выветрился запах старой пыли и чужих сожалений.
— Мам, а медведя как назовём?
Лена на секунду задумалась.
— Михалычем. Будет у нас в углу сидеть. Молча.
И они обе рассмеялись — громко, звонко — на всю свою маленькую, но такую свою квартиру.