Вера собрала всех женщин-волонтеров в кабинете и предупредила заранее: «Завтра приедет психолог из района. Для семей военнослужащих. Приходите, не пожалеете». Голос ее звучал как приказ, замаскированный под предложение.
Женщины пришли. Они сидели в фойе на скрипучих стульях, сбившись в кучку, как стая настороженных птиц. Мария, Галина, молодая Ольга, чей муж ушел добровольцем месяц назад, и еще несколько лиц, знакомых Надежде. Общее настроение витало в воздухе: «Что она нам, городская, расскажет? Она знает, как это – жить с телефоном в руке и смотреть на спящего ребенка, представляя, что это внук, которого сын может никогда не увидеть?»
Психолог оказалась не городской пигалицей, а женщиной лет сорока, с простым, усталым лицом и тихим голосом. Ее звали Маргарита Сергеевна. Она не полезла сразу в душу с копьём терминов. Она взяла мел и на старой школьной доске, которая висела в углу, нарисовала простой домик с крышей и трубой.
— Представьте, что наша психика, наша душа – вот этот дом, — сказала она. — Он стоит на фундаменте: наши ценности, любовь, наши корни. И вот приходит удар. Война. Страх. Неизвестность. Удар такой силы, что по стенам идут трещины.
Мел скрипел, оставляя на зеленом поле доски зигзагообразные линии. Женщины молчали, но Надежда почувствовала, как в зале стало тише. Они узнавали эти трещины.
— Первое желание – сделать вид, что трещин нет. Завесить картиной, заклеить обоями. Но трещина от этого не исчезнет. Она будет расти, и однажды дом рухнет. Что делать? — Маргарита Сергеевна обвела их спокойным взглядом. — Признать. Да, дом поврежден. Но он СТОИТ. И теперь наша задача – его медленно, аккуратно конопатить. Паклей, мхом, глиной. Каждым нашим днем, когда мы встаем и делаем что-то. Каждым разговором по душам, каждой выстиранной рубашкой, связанным носком для посылки. Это и есть конопатка. Маленькая, незаметная, но жизненно важная.
Она говорила потом о мужьях. Не о «воинах», а о «тихом фронте». О тех, кто остался в тылу, загнал свой страх и ярость внутрь и теперь молча разваливается на части, не в силах попросить о помощи, потому что их с детства учили, что мужчина не плачет.
— Их молчание – это не равнодушие, а молчаливый крик, который они не умеют издать. Им можно помочь не словами, а делом. Дать им ощущение нужности здесь, на их, тихом фронте. Починить забор, отвезти дрова одинокой соседке – это тоже вклад. Это их способ воевать.
Женщины молчали, каждая думала о своём айсберге.
— Сейчас много говорят о патриотизме. Кого-то это слово уже раздражает. Но ваш «тихий фронт», ваши мужья — это и есть настоящий, непарадный патриотизм. Держать дом, растить детей, чинить машину соседке-вдове, сохранять нормальность — это не менее важно, чем держать окоп. Их работа сохраняет саму ткань жизни страны, ради которой там их сыновья сражаются. Так дайте мужьям эту работу, не отталкивайте, не лезьте в душу. Им просто надо знать, что они нужны здесь.
Для Надежды эти слова стали откровением. Она смотрела на нарисованный домик и видела свой – с трещиной по имени «Артем», с трещиной по имени «Евгений». И она вдруг поняла, что всю зиму она сначала расшатывала эти хрупкие стены своей души. А потом весной интуитивно занималась именно конопаткой. Цветник, Дом культуры, сети, кружок. Каждое действие было комочком глины, которым она замазывала дыры в своем рушащемся мире.
После встречи Надя купила у психолога простую, без заумных терминов, книжку о стрессе и ПТСР - посттравматическом синдроме. Принесла домой и оставила на журнальном столике в гостиной, рядом с телевизором. Не спрятала. Евгений вечером, усаживаясь в кресло, увидел брошюру. Нахмурился. Взял в руки, полистал, поставил на место. Не спросил ничего. Не швырнул в угол. Просто нахмурился. Это уже было что-то. Признание существования трещины. Пусть и молчаливое.
***
И вот он наступил – отпуск Артема. Две недели, вырванные из ада и подаренные им, как подарок судьбы, за который было и страшно, и стыдно радоваться.
Первое впечатление, когда Артем переступил порог, ударило Надежду в самое сердце. Это был не её мальчик. Это был мужчина с чужим лицом. Его облик был знаком – те же глаза, те же родинки. Но внутри этих глаз, казалось, всё выжгли. Артем был худой, поджарый, как ремень. Загар лег на его кожу неровным, землистым слоем. Во взгляде, который он бросил на родные стены, не было радости. Была настороженность, усталость и что-то еще, от чего похолодело внутри: пустота.
— Мам, привет — сказал он хрипло, и его голос звучал глуше, старше. Они обнялись неловко, словно боялись сломать друг друга. Он пах пылью, металлом и чем-то чужим, горьким – антисептиком или порохом. Потом он обнял Анну, прижал к себе, закрыв глаза, и в этом жесте была такая отчаянная жажда, такая боль, что Надежда отвернулась.
Евгений привез его из аэропорта молча. Теперь стоял в стороне, сжимая и разжимая кулаки, глядя на сына, который стал для него почти незнакомцем. В глазах мужа бушевала буря, которую он не умел выпустить наружу.
Первый день прошел в суете. Надежда хлопотала на кухне, ставила на стол все его любимые блюда: драники, борщ, жареную курицу. Артем сидел за столом, ел мало, механически, и натянуто улыбался на вопросы о дороге, о погоде. На вопросы «как там?» он отвечал односложно: «Нормально», «Бывает», «Справляемся».
А потом вдруг огрызнулся на безобидное замечание Анны о том, что он похудел: «Да отстань ты! Все там худеют! Какая разница!»
В доме повисла тягостная тишина. Артем был как загнанный зверь, который забрел в чужую, слишком чистую и безопасную берлогу и не знал, что здесь делать.
Он почти не заходил к родителям, проводил все время с Аней в их маленьком домике на соседней улице. Анна, уже тяжелая на сносях, призналась Надежде шепотом, когда зашла на минутку:
— Он… он ночью не спит. Вскакивает от любого звука. От холодильника, от скрипа половицы. Лежит и смотрит в потолок. А днем ходит, как в тумане. Я его не узнаю.
Надежда молча кивала, сердце сжимаясь в холодный комок. Она узнавала в этом описании все симптомы из той книжки, что лежала на столике. Дом с трещинами. Но этот дом приехал к ним в гости, и трещины в нем зияли так, что сквозь них дул ледяной ветер с передовой.
И тут у Анны начались схватки. Всё смешалось в водовороте паники, сборов, звонков в «скорую». Артем метнулся было с ней, но его остановили: «Мужчин туда не пускают, жди здесь!» Его лицо, и без того серое, побелело. Он остался в родительском доме, беспомощный и потерянный.
Ночь опустилась, тихая и душная. Надежда не могла уснуть. Она вышла на кухню попить воды и застыла в дверях.
В темноте, без единого огонька, за столом сидел Артем. Он сидел, сгорбившись, уткнувшись лицом в сцепленные на затылке руки. Плечи его мелко, предательски вздрагивали. Он не плакал. Он просто был – сжатый в тугой узел боли, страха и беспомощности.
Надежда замерла. Инстинкт матери кричал: беги, обними, прижми к груди, приголубь. Но что-то внутри, то, что научилось конопатить трещины, остановило ее. Она вспомнила слова психолога. Молчание – это крик. И в этот крик нельзя врываться с утешениями. Его нужно… признать.
Она тихо подошла к плите, налила в малекнькую кастрюльку молока, подогрела его почти до кипения, как делала ему в детстве после страшного сна. Поставила кружку перед ним на стол. Тихо села напротив. Не касаясь его. Просто присутствуя.
Артем не шевельнулся. Минуту, другую. Потом медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, опустил руки. Его лицо в полумраке было искажено гримасой, которую Надежда никогда не видела. Не плач. Муку.
— Мам… — прошептал он, и голос его сорвался в хрип. Он не смотрел на нее. Смотрел в темноту за окном, туда, где его не было. — Там… там просто ад. И мы в нем живем. И никто не знает… как в этом выжить. Каждый день. Каждый час. Понимаешь?
Он выдохнул эти слова, и в них был весь ужас, который он прятал за «нормально» и «справляемся». Это был не рассказ, а признание в собственной хрупкости, в страхе, который съедал его изнутри.
Надежда почувствовала, как внутри нее всё разрывается от боли. Но она не заплакала. Она медленно, осторожно протянула руку и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. Его кожа была сухой, горячей.
— Я знаю, сынок, — сказала она тихо-тихо. — и я не могу даже представить, как вы там живете. Но ты держись. Просто держись.
Больше нечего было сказать. Не было волшебных слов, которые залатали бы его трещины. Было только тепло ее руки на его кулаке и пар от горячего молока, поднимающийся в темноте. Было присутствие. Было признание его ада. Его невыносимой правды.
Артем не ответил. Но его кулак под ее ладонью постепенно, мучительно медленно начал разжиматься. Он повернул руку и слабо, на секунду, сжал ее пальцы. Потом отпустил, взял кружку и сделал глоток.
В дверях кухни, в темном проеме, стоял Евгений. Он не спал, наверное, слышал всё. Он стоял неподвижно, и в свете от уличного фонаря, падавшего из окна, Надежда увидела его лицо. На нем не было привычной каменной маски. Была боль. Острая, режущая, отцовская боль. И впервые за все эти месяцы – не вина. А гордость. Горькая, окровавленная гордость за своего сына, который прошел через ад и нашел в себе силы хотя бы прошептать об этом. В тот момент Евгений увидел в Артеме не ребенка, которого не смог уберечь, а мужчину, несущего непосильную ношу. И в этом взгляде была их первая, молчаливая встреча после долгой разлуки.
***
Три дня спустя из роддома выписывали Аню. На руках у нее, запеленутый в белое с голубыми зайцами одеяльце, лежал их сын. Маленький, сморщенный, спящий.
Артем стоял рядом, бледный, не дыша. Акушерки ему подали сверток. Он взял его неловко, испуганно, как берут хрупкую гранату. Заглянул под капюшон одеяла. И случилось чудо.
Напряжение, каменной плитой лежавшее на его плечах все эти дни, дрогнуло и начало таять. Его строгие, сведенные судорогой губы дрогнули, размягчились. В глазах, таких пустых и отрешенных, вспыхнула искра. Не радости еще. Изумления. Потрясения перед этим чудом – новой жизнью.
— Сын, — прошептал он, и в этом слове был весь мир, который он оставил там, в аду, и который только что родился здесь, в его руках. Он прижал сверток к груди, осторожно, и закрыл глаза.
Это было возвращение. Не полное, не навсегда. Но хоть какая-то часть его души, замороженная страхом, оттаяла, найдя точку опоры в этом крошечном, беззащитном существе. Он не улыбался. Но в нем появилась цель, твердая, как сталь. Теперь у него был сын, ради которого надо было выжить. Во что бы то ни стало.
Друзья, это шестая глава моей книги "Надо жить". Все публикованные главы смотрите здесь
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь