Голос Наташи пробился сквозь тонкую стену, и Антонина Павловна замерла, не донеся ложку до рта.
— Маме на памперсы десять тысяч хватит. Остальное делим. Мне шестнадцать, тебе шестнадцать.
Каша остыла в тарелке. Серая, жидкая, на воде. Антонина Павловна медленно отложила ложку и уставилась в потолок. Семнадцать трещин. Или восемнадцать, если тонкую полоску у люстры тоже считать. За три месяца после перелома она выучила этот потолок наизусть — как когда-то в школе учила стихи Пушкина.
Только теперь она знала: дети думают, что она не слышит.
Перелом шейки бедра случился в октябре. Неудачно встала ночью, поскользнулась на коврике у кровати — и вот уже три месяца лежит. В семьдесят восемь лет особенно не по выздоравливаешь. Врач так прямо и сказал: постельный режим, терпение и надежда на лучшее. Надежда — это он хорошо придумал.
Дети договорились дежурить посменно. Наташа, старшая, пятьдесят пять лет, приезжала на три дня. Потом её сменял Володя, пятьдесят два года, тоже на три. Воскресенье — выходной, мать как-нибудь сама.
— Мы же работаем, мам, — объясняла Наташа в первую неделю. — Не можем постоянно тут сидеть. Сиделку нанять — это сколько денег надо, ты представляешь?
Антонина Павловна представляла. Она всю жизнь считала деньги. Сначала на заводе в плановом отделе, потом на пенсии — каждую копейку. Сорок два года трудового стажа, ветеран труда, почётные грамоты в серванте пылятся. А теперь вот лежит и даже в туалет сама сходить не может.
— Памперсы закончились, — сообщила Наташа как-то вечером. — Завтра Володя приедет, пусть купит. Я уже своих денег на тебя потратила прилично.
— Сколько? — спросила Антонина Павловна.
— Что?
— Сколько потратила?
— Да какая разница, мам. Не считала я.
Врала. Наташа всё считала. Антонина Павловна это знала, потому что сама её такой воспитала. Экономия и учёт — основа благополучия. Только вот благополучие у дочери какое-то кривое получилось.
Володя приехал с пакетом из дешёвого магазина.
— Мам, я тут тебе йогуртов купил. Полезно для костей. И хлеб, и сыр плавленый.
— Спасибо, сынок.
Йогурты были просроченные на два дня, но Антонина Павловна промолчала. Володя всегда такой был — вроде заботится, а как-то криво. В детстве принесёт ей букет — половина цветов помятые. Подарит конфеты — коробка уже вскрытая. Не со зла, просто такой уродился.
— Ты как себя чувствуешь? — спросил он, уже глядя в телефон.
— Нормально.
— Ну и хорошо. Я тут в зале посижу, если что — зови.
Антонина Павловна хотела сказать, что звать она не может — горло болит, да и вообще в семьдесят восемь лет кричать через всю квартиру как-то не по возрасту. Но сын уже ушёл. Из комнаты донёсся звук телевизора. Футбол. Володя всегда любил футбол больше, чем разговоры с матерью.
К обеду Володя принёс тарелку с макаронами. Просто макароны. Без масла, без соуса, без ничего.
— Я не очень умею готовить, мам. Ты же знаешь.
Антонина Павловна знала. Сама виновата — растила сына как принца, оберегала от бытовых забот. Думала, вырастет — жена научит. Жена не научила. Три года назад развелась и уехала к матери в Воронеж. Теперь Володя жил один и питался в основном дошираком и пельменями.
— Может, яичницу пожаришь? — попросила она.
— Яиц нет. Надо купить.
— Так сходи.
— Сейчас футбол, мам. Второй тайм. Потом схожу.
Потом он не сходил. Забыл. Или не захотел — Антонина Павловна уже не понимала.
Тем вечером, когда Володя решил, что мать заснула, он позвонил сестре. Антонина Павловна лежала в темноте и слушала. Не специально подслушивала — просто стены тонкие, а Володя всегда разговаривал громко.
— Наташ, она вообще есть не хочет. Я ей макароны сварил, а она нос воротит.
— Может, кашу ей? — донёсся голос Наташи из динамика.
— Какую кашу, я что, в детском саду работаю?
— Ладно, переживёт. Ты главное смотри, чтобы таблетки пила вовремя.
— Да пьёт она, пьёт. Слушай, а ты узнала насчёт того, что мы обсуждали?
Пауза. Антонина Павловна напрягла слух. Вот тут дети ошибались — слышала она прекрасно. Просто отвечать не всегда хотела. А они решили, что глухая. Удобно решили.
— Узнала, — сказала Наташа. — Квартира двухкомнатная, район хороший. Можно миллионов за пять продать, если не торопиться.
— Пять? Неплохо. Это по два с половиной на каждого.
— Ну да. Только надо сначала дождаться... ну, ты понял.
— Да понял я. А пенсия у неё какая сейчас?
— Сорок две тысячи с копейками. Она же ветеран, плюс северные надбавки были.
— Солидно.
— Ага. Я прикинула — на памперсы и лекарства тысяч десять в месяц уходит. Остальное можно откладывать. Ну, или делить.
— В смысле делить?
— Она же сама в магазин не ходит. И карту мне отдала, чтоб я продукты покупала. Так что всё законно.
Антонина Павловна лежала и смотрела в потолок. Семнадцать трещин. Или восемнадцать.
На следующий день она попросила Володю найти её очки. Очки лежали на тумбочке, прямо перед носом.
— Вот, мам. Ты чего, совсем не видишь?
— Плохо вижу, — соврала она.
Володя покивал и ушёл смотреть кино про войну. Антонина Павловна надела очки и взяла телефон. Старенький, кнопочный, но внук Лёшка научил им пользоваться. Лёшка — Наташин сын, двадцать три года. До болезни он был единственным, кто приезжал к бабушке без повода — просто посидеть, рассказать про работу в автосервисе, показать фотографии собаки. Ненадолго, но по-человечески.
Месяц назад Лёшка показал ей, как включать запись на телефоне.
— Баб, это на всякий случай. Вдруг кто позвонит, а тебе записать надо. Вот, смотри — нажимаешь сюда, и всё.
— А зачем мне записывать?
— Ну мало ли. Вдруг что-то важное.
Важное.
Наташа приехала в субботу утром, раньше обычного. С порога начала командовать:
— Володь, ты посуду хоть помыл? Тут же бардак.
— Я за матерью ухаживал, некогда было.
— Ага, ухаживал. По телевизору футбол ухаживал. Ладно, давай, езжай уже.
Володя уехал. Наташа погремела на кухне, потом заглянула к матери.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Есть будешь? Я тебе творог принесла. Домашний, с рынка.
Творог оказался магазинный, в пластиковой упаковке. Антонина Павловна узнала — сама такой покупала, за сто двадцать рублей пачка. Наташа даже не потрудилась переложить.
— Вкусный? — спросила дочь.
— Вкусный.
— Ну и хорошо. Врач когда в следующий раз придёт?
— Во вторник.
— Ага. Слушай, мам, мне тут для документов твой паспорт нужен. Где он?
— Зачем?
— Да для поликлиники. Карту хотят новую оформить, какие-то данные нужны.
Антонина Павловна показала на комод. Наташа достала паспорт, пролистала, положила обратно. Но Антонина Павловна заметила, как дочь задержалась на странице с пропиской. Адрес смотрела. Запоминала.
Вечером приехала Маша — Володина дочь от первого брака. Двадцать лет, студентка, вечно без денег.
— Бабуль, привет! Я тут мимо проходила, решила заскочить.
— Ты же на другом конце города живёшь, — удивилась Наташа.
— Ну да. Ехала к подруге, вот и заскочила.
Маша села к бабушке на кровать, взяла за руку. Ладонь у неё была тёплая, живая.
— Баб, ты как?
— Держусь.
— Я тебе яблок принесла. Антоновку, как ты любишь. И ещё сок гранатовый — говорят, для крови полезно.
Антонина Павловна посмотрела на внучку. Вся в отца — курносая, рыжеватая, с веснушками. Но характером другая. Когда Володя с женой разводился, только Маша звонила бабушке и спрашивала, как она себя чувствует. Не потому что надо было — а потому что хотела знать.
— Спасибо, внученька.
— Да не за что. Ты поправляйся давай. Летом на дачу вместе поедем, я тебе клубнику собирать помогу.
Наташа стояла в дверях и смотрела на племянницу с каким-то странным выражением — то ли раздражение, то ли зависть.
Ночью Антонина Павловна проснулась от голосов. Наташа разговаривала по телефону — громко, видимо, думала, что мать крепко спит после таблеток.
— Да говорю тебе, надо быстрее действовать. Она слабеет.
— Ты думаешь? — это был голос Володи.
— Конечно. Врач сказал — непонятно, сколько протянет. Может месяц, может полгода. Так что надо всё решить заранее.
— А как решить?
— Ты генеральную доверенность когда-нибудь оформлял?
— Нет.
— Я тоже. Надо узнать. Если она доверенность на меня подпишет, я смогу квартирой распоряжаться. Продать, например.
— А почему на тебя?
— Потому что я старшая. И вообще, женщинам в таких делах больше доверяют.
— Нет уж, давай на обоих.
— Ладно, на обоих. Только надо её уговорить, пока соображает.
— А если не согласится?
— А куда она денется? Мы же за ней ухаживаем. Кто ещё будет памперсы менять и кашу варить?
Антонина Павловна лежала тихо. Потом медленно, стараясь не шуметь, достала из-под подушки телефон. Нашла кнопку записи. Нажала.
— Мам, ты спишь? — Наташа заглянула в комнату.
Антонина Павловна закрыла глаза. Притворилась спящей. Дышала ровно, глубоко. Наташа постояла секунду и ушла. Из коридора донеслось:
— Спит. Давай, рассказывай, что там по квартирам узнал.
— Значит, так, — Володя говорил деловито, будто на рабочем совещании. — Двушки в этом районе идут от четырёх до шести миллионов. Мамина в хорошем состоянии — она же всё время ремонт делала. Так что пять — реальная цена.
— Пять миллионов, — повторила Наташа. — По два с половиной на каждого.
— Ну да. Мне как раз на машину не хватает. А тебе на что?
— Да мне на всё не хватает. После развода Сашки вообще голая осталась.
— Это да. Слушай, а с пенсией как?
— Карта у меня. Я посчитала — на неё реально тысяч десять в месяц уходит. Памперсы, лекарства, какая-то еда. Остальное можно себе оставлять.
— Тридцать две тысячи?
— Ну, чуть поменьше. Я же продукты из этих денег покупаю.
— Какие продукты? Ты ей кашу на воде варишь.
— А что, на молоке надо? Молоко дорогое.
— Наташ, она что, чужая? Это мать.
— Ой, не начинай. Ты вон макароны голые принёс, а я виноватая.
Антонина Павловна лежала и записывала. Телефон тихо мерцал красным огоньком под одеялом.
— Маме на памперсы десять тысяч хватит, — услышала она голос Наташи. — Остальное делим. Мне шестнадцать, тебе шестнадцать.
— А если не хватит на памперсы?
— Хватит. Я дешёвые нашла, по акции.
Антонина Павловна вспомнила эти памперсы. Жёсткие, неудобные, от них кожа раздражалась и зудела по ночам. Но она молчала, потому что не хотела быть обузой. Думала — дети стараются, как могут. Оказывается, старались они экономить. На ней.
— Квартиру сразу продадим, чего тянуть, — продолжал Володя. — Как только... ну, ты поняла.
— Да, надо заранее риелтора найти. Чтоб сразу выставить, пока цены не упали.
— А документы где?
— Должны быть у неё. Я поищу. Она же теперь не встаёт, сама ничего не проверит.
Антонина Павловна нажала кнопку. Запись остановилась.
Утром она попросила Наташу вызвать врача. Дочь недовольно поморщилась:
— Мам, врач во вторник придёт. Сегодня воскресенье.
— Мне плохо.
— Что болит?
— Всё болит.
Наташа вздохнула, но скорую вызвала. Приехала фельдшер, молодая, бойкая. Измерила давление, послушала сердце.
— Ничего критического, — сказала она дочери. — Слабость. В её возрасте это нормально.
— А делать что?
— Покой, питание, уход. Сиделка у вас есть?
— Нет, мы сами справляемся.
— Понятно. Ну, следите за ней. Если что — вызывайте.
Фельдшер уехала. Наташа вернулась в комнату с раздражённым видом.
— Мам, ну зачем ты меня пугаешь? Врач сказала — всё в порядке.
— Мне нотариуса вызови.
Наташа замерла на полушаге.
— Какого нотариуса?
— Обычного. Который документы заверяет.
— Зачем тебе нотариус?
— Завещание хочу составить.
Дочь молчала секунд десять. Потом осторожно присела на край кровати.
— Мам, какое завещание? Тебе ещё жить и жить.
— Вот и составлю, пока живу.
— А что там составлять? У тебя квартира, её по закону на нас с Володей поделят. Зачем тебе завещание?
— Затем.
— Мам, ты нормально себя чувствуешь?
— Нотариуса вызови.
Наташа позвонила брату. Говорила громко — Антонина Павловна слышала каждое слово.
— Она завещание хочет составлять.
— И что?
— Как что? Вдруг на кого-то другого запишет? На свою Машу или на Лёшку моего.
— Не может. Мы — прямые наследники первой очереди.
— Может. Это её квартира, она вправе завещать кому угодно.
— Так что делать?
— Не знаю. Может, отговорить?
— Попробуй. Скажи, что нотариусы дорого берут.
Наташа вернулась к матери.
— Мам, нотариуса вызвать на дом — это дорого. Тысяч пять, не меньше. Может, не надо пока?
— Я заплачу.
— Из пенсии?
— Да.
— Мам, тебе на памперсы еле хватает, а ты на нотариуса тратить собираешься.
— Хватает.
— Ну ты подумай хорошенько. Может, потом, когда встанешь?
— Я не встану.
Наташа открыла рот и закрыла. Антонина Павловна смотрела на неё спокойно. Без жалости к себе, без упрёка — просто смотрела.
— Я не встану, — повторила она. — Я всё понимаю. Не в маразме ещё. Так что нотариуса мне вызови. Телефон на комоде лежит, там номер записан.
Нотариус пришёл на следующий день. Мужчина средних лет в очках, с кожаным портфелем. Вежливый, спокойный.
— Антонина Павловна, вы уверены в своём решении?
— Да.
— Вы понимаете, что можете изменить завещание в любой момент?
— Понимаю.
— Хорошо. Тогда давайте оформим.
Наташа топталась в дверях.
— Может, мне остаться? Для помощи?
— Нет, — сказала Антонина Павловна. — Выйди.
— Мам, но я же дочь.
— Выйди.
Наташа вышла. Нотариус плотно закрыл дверь.
— Итак, Антонина Павловна. На кого вы желаете оставить имущество?
— На внучку. Марию Владимировну Соколову.
Нотариус записал.
— Всю квартиру целиком?
— Всю.
— Других наследников указывать не будем?
— Нет.
— Вы понимаете, что ваши дети могут оспорить завещание в суде?
— Понимаю. Пусть попробуют.
Нотариус поднял глаза от бумаг.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
Когда нотариус ушёл, Наташа влетела в комнату.
— Мам, что ты там написала?
— Завещание.
— На кого?
— На Машу.
Наташа побледнела. Веснушки на носу проступили отчётливее.
— На какую Машу? На Володину дочь?
— Да.
— Мам, ты что, с ума сошла? А мы? Мы же твои дети!
— Дети, — повторила Антонина Павловна. — Хорошие дети. Которые делят мою пенсию и считают, за сколько квартиру продать.
— Мы не делили никакую пенсию!
— Делили. Я слышала. И записала.
Наташа замерла.
— Что записала?
Антонина Павловна достала из-под подушки телефон. Нажала кнопку. Из динамика раздался голос сына:
— Маме на памперсы десять тысяч хватит, остальное делим...
Щёлк. Пауза.
— ...Квартиру сразу продадим, чего тянуть.
Наташа схватилась за дверной косяк.
— Мам, это не то, что ты думаешь.
— Это именно то.
— Мы просто обсуждали... как лучше всё организовать.
— Организовать что? Мои похороны?
— Нет! Ну что ты такое говоришь. Просто практические вопросы...
— Практические, — повторила Антонина Павловна. — Я всю жизнь работала. Квартиру эту получила от завода, тридцать лет в ней живу. Вас вырастила одна после смерти отца, образование дала, на ноги поставила. А вы считаете, сколько на мне сэкономить можно. На памперсах. На каше.
— Мам, мы тебя любим.
— Любите. На десять тысяч в месяц.
Володя приехал через час. Влетел с порога:
— Мам, Наташка сказала, ты какую-то глупость сотворила!
— Завещание составила.
— На Машку?
— На Машу. Мария Владимировна. Твоя дочь. Моя внучка.
— Мам, но она же ребёнок ещё! Ей двадцать лет, студентка. Что она с квартирой делать будет?
— Жить.
— А мы?
— А вы посчитаете, сколько воздуха вам досталось вместо двух с половиной миллионов.
Володя посмотрел на сестру. Наташа развела руками — мол, я пыталась.
— Мам, ты просто нас неправильно поняла, — попробовал он снова. — Мы не собирались ничего делить. Это были просто разговоры...
— Запись включить?
— Какую запись?
— Ту, где вы обсуждаете, как на памперсах сэкономить. И когда квартиру выставлять на продажу. И сколько кому достанется.
Володя сел на стул. Тяжело, будто ноги подкосились.
— Мам, мы не со зла.
— Конечно, не со зла. Просто деньги считали.
— Мы же за тобой ухаживаем!
— Ухаживаете. Кашей на воде и макаронами без масла.
— Ну мам... ты же знаешь, мы не умеем готовить...
— За пятьдесят с лишним лет не научились. Зато научились пенсию матери делить.
Наташа подала голос — тихо, но с угрозой:
— Мам, если ты не отменишь завещание, мы его оспорим. Скажем, что ты была в неадекватном состоянии.
Антонина Павловна посмотрела на дочь. Долго, не мигая.
— Оспаривайте. Запись суду предоставлю. Про десять тысяч маме и остальное — вам. Думаю, судья оценит вашу заботу.
Дети ушли. Хлопнули дверью так, что со стены посыпалась штукатурка. Не попрощались.
Антонина Павловна лежала и смотрела в потолок. Семнадцать трещин. Или восемнадцать.
Вечером позвонила Маша.
— Баб, папа сказал, ты на меня квартиру переписала. Это правда?
— Правда.
— Но почему? Я же ничего не просила. Я даже не знала...
— Потому что ты приходила просто так. С яблоками и гранатовым соком. Не потому что надо, а потому что хотела. Потому что тебе не всё равно.
Маша молчала. В трубке было слышно, как она сглатывает.
— Баб... а папа с тётей Наташей теперь что?
— Обиделись.
— Они тебе звонить будут?
— Не думаю.
— А кто тебе поможет? Кто ухаживать будет?
— Соседка согласилась заходить. И сиделку я найму. Настоящую. На свою пенсию, которую теперь никто делить не станет.
— Баб, я могу приезжать чаще. Каждые выходные.
— Приезжай, если хочешь. Только не из-за квартиры.
— Я не из-за квартиры, баб. Честно. Я вообще не знала про завещание.
— Знаю. Потому и написала.
Ночью было тихо. Впервые за три месяца никто не шуршал за стеной, не шептался в коридоре, не обсуждал деньги и сроки. Никто не планировал, как быстрее продать квартиру.
Антонина Павловна лежала и слушала тишину. Завтра придёт сиделка — её нашла соседка Вера Степановна, бывшая медсестра из поликлиники. Двадцать тысяч в месяц, зато человек надёжный, с опытом.
Дети больше не звонили. Ни разу за две недели. Потом за три. Потом Антонина Павловна перестала считать.
Она не плакала. Не жаловалась. Ей стало спокойнее. Без дежурств по графику, без молчаливых упрёков, без каши на воде и макарон без масла. Без разговоров шёпотом, когда думают, что она спит. Без ожидания — когда же она наконец освободит жилплощадь.
Маша приезжала каждое воскресенье. Привозила яблоки, пирожки от соседки по общежитию, рассказывала про учёбу. Показывала фотографии какого-то парня — вроде бы встречаться начали. Сидела рядом, держала за руку.
Не потому что в завещании — а просто так. Потому что бабушка.
В квартире стало чисто. Сиделка Нина Фёдоровна оказалась женщиной хозяйственной — и полы мыла, и готовила нормально. С маслом, с соусом, как положено. На деньги Антонины Павловны. На её собственные сорок две тысячи, которые теперь принадлежали только ей.
А телефон с записью лежал в тумбочке.
На всякий случай.