Двадцать тысяч рублей. Именно столько, по мнению тёти Лиды, стоила любовь к родне. Валентина смотрела на родственников, собравшихся за столом, и понимала: сейчас она либо заплатит, либо станет предательницей. Третьего варианта здесь не предусмотрено.
А ведь она просто хотела приехать в гости.
Валентина Сергеевна возвращалась в родной городок уже как «москвичка», хотя сама в Москве жила так, что слово это звучало как насмешка. Она тащила сумку гостинцев, а на неё смотрели так, будто она обязана достать из кармана чужую красивую жизнь и раздать по порциям.
На вокзале у Валентины в руках был пакет с логотипом магазина, который в её городке любили обсуждать как что-то неприлично модное.
В пакете лежал чай в жестяной банке, две коробки конфет, кофе растворимый — «для тёти, она любит», — и ещё маленькая баночка крема для рук, потому что тётя Лида всё время говорила: «У меня руки как наждак, что ни крем — то водичка».
Валентина поправила ремень сумки и молча посчитала в голове.
Чай стоил почти как день её обедов. Конфеты она брала по акции, но всё равно выходило ощутимо. И крем недешёвый — потому что тётя Лида умела так посмотреть, что потом стыдно дарить что попало.
На выходе таксист заговорил бодро, сразу по-родному:
— Куда едем, столица?
— На Пушкина, двадцать два.
— О, к Лидке Зябликовой. Она про тебя уже неделю всем рассказывает. Говорит, москвичка едет, будет шиковать.
Валентина едва не попросила его остановиться, чтобы выйти и вернуться на вокзал.
— Я не буду шиковать, — сказала она. — Я просто в гости.
Таксист усмехнулся:
— У нас «просто в гости» не ездят. У нас «в гости» — значит с планом.
Тётя Лида встретила на пороге в халате с крупными цветами и с лицом, будто Валентина опоздала лет на десять.
— Ну наконец-то. Я думала, ты в Москве дорогу потеряла. Проходи, раздевайся. Только обувь на коврик, не как в метро.
— Здравствуй, тёть Лид.
— Здравствуй, москвичка. Ну, показывай.
— Что показывать?
— Сумку. Не стой как памятник.
Валентина сняла сумку, достала чай, конфеты, кофе, крем.
Тётя Лида молчала. Молчала так, что в комнате стало слышно, как где-то в глубине кухни щёлкает холодильник.
— И это всё? — произнесла она ровно. — Валя, я сейчас без ругани, по-родственному. И это — всё?
— А что ещё?
— Валя, ну ты же в Москве. Там деньги, говорят, лопатой гребут. А ты мне крем для рук. У меня руки и так есть.
— Тёть Лид, я думала, тебе будет приятно.
— Мне приятно, когда меня не держат за дуру. Я тут всем сказала: Валя приедет, привезёт нормальные подарки. Ну ладно, хоть чай не в пакетиках.
Валентина поставила банку чая на стол — как вещественное доказательство в суде.
— Я работаю на обычной работе, тёть Лид. У меня ипотека.
— У всех что-то есть. У меня, например, давление и пенсия. И что? Я же не ною.
— Я тоже не ною.
— А что ты делаешь? Стоишь с лицом обиженной московской актрисы.
— Я просто устала с дороги.
— Устала она. Дай хоть посмотрю, что за чай. Может, он золотой.
Тётя Лида покрутила банку, прочитала состав, покачала головой.
— Ладно. Садись. Сейчас картошку доедим, потом родня подтянется. Я всем сказала, что ты сегодня здесь. Надо же людям показать, что ты не зазналась.
— А зачем ты сказала всем?
— Валя, не начинай. Ты уехала, а мы тут остались. Тут новости сами не рождаются.
На кухне у тёти Лиды стол был накрыт быстро и по-местному: отварная картошка в миске, солёные огурцы в банке, селёдка на тарелке, и хлеб нарезан тонко-тонко — экономно, по-хозяйски, каждый ломтик на счету.
Валентина смотрела и ловила себя на мысли, что давно не ела так просто. В Москве она покупала готовые салаты в контейнерах, потому что не было сил готовить, и ещё ругала себя за каждую доставку.
Тётя Лида поставила на стол чайник.
— Твой чай сейчас будем пробовать, — сказала она. — Если невкусный, я тебе так и скажу.
— Говори как есть.
— Я всегда говорю как есть. Меня за это и любят, и боятся.
Валентина коротко улыбнулась.
— Тёть Лид, а можно без представления?
— Какое представление? Это жизнь. Садись, ешь.
Валентина взяла картошку. Тётя Лида посмотрела на её руки.
— Кольца сняла?
— Какие кольца?
— Ну, московские. С камнями. У вас там всё блестит.
— У меня нет колец с камнями.
— Ну конечно. Всё в ипотеку ушло, я поняла.
Она произнесла «ипотеку» так, будто это не кредит, а какая-то секта.
Первой пришла Нина, двоюродная сестра. Сразу в коридоре громко:
— Валя приехала! Ну здравствуй, столица.
— Привет, Нин.
Нина оглядела Валентину как витрину. Потом бросила взгляд на пакет с конфетами.
— О, это что, московские конфеты? Я такие видела, они по тысяче за коробку?
— Не по тысяче.
— Ну всё равно. Для Москвы это копейки.
Валентина хотела объяснить, что для неё это не копейки, но тётя Лида перехватила:
— Нина, раздевайся. Не стой. У нас тут не музей.
Нина села, поджала губы и сразу заговорила, будто готовилась заранее:
— Лид, я тебе говорю, у нас Людка с рынка рассказывала: москвичи сейчас телефоны меняют каждый год. Я ей верю. У них же зарплаты — мама дорогая.
— Ну, — ответила тётя Лида и кивнула на Валентину, — вот наша москвичка сидит. Сейчас расскажет.
Валентина отложила вилку.
— Я телефон не меняю каждый год.
— А кто тебя заставляет? — Нина улыбнулась. — Просто интересно. Ты ж там с богатыми общаешься.
— Я общаюсь с людьми на работе. Они тоже считают каждую копейку.
— В Москве копейки другие, — бросила Нина, и в голосе уже прозвучало то, что Валентина помнила с детства: вроде шутка, а вроде укол.
Через полчаса кухня была полная.
Пришла ещё тётя Зоя — соседка и родственница по какой-то линии, которую никто уже не мог объяснить, но все называли «наша». Пришёл племянник Игорь, который вечно что-то чинил и вечно просил «до получки». Пришла Лариса — дальняя, но громкая, с голосом, от которого звенела посуда в шкафу.
Стол не стал богаче. Он просто стал теснее.
Картошка закончилась быстро, огурцы тоже, селёдку делили так аккуратно, будто это не рыба, а наследство.
Лариса взяла конфеты Валентины, покрутила коробку.
— Это что, всё? — спросила она у тёти Лиды, но смотрела на Валентину.
Тётя Лида сделала вид, что не слышит.
Нина хмыкнула:
— Я думала, она хоть красной икры привезёт. В Москве же это как семечки.
— Семечки у вас на зарплате, — вдруг сказал Игорь и засмеялся. — Валя, давай признавайся, ты там кем работаешь? Секретарём у богатого?
— Я менеджер, Игорь.
— Менеджер чего? Воздуха?
— Обычная работа.
Лариса придвинула конфеты ближе к себе.
— Обычной работы в Москве не бывает, — сказала она. — Москва — это же другое государство. Там люди в лифте улыбаются.
— Не улыбаются, — спокойно ответила Валентина. — Там люди в лифте вообще не смотрят друг на друга.
— Вот, — подхватила Нина, — это потому что им противно. Они же там устрицами давятся, а мы тут картошкой.
— Кто устрицами давится? — Валентина посмотрела на Нину. — Ты хоть раз меня в ресторане видела?
— А что ты тогда такая гордая? — вмешалась тётя Зоя. — Ты на картошку смотришь как на наказание.
— Я смотрю нормально.
— Нормально она смотрит, — тётя Лида хлопнула ладонью по столу, не сильно, но так, чтобы все замолчали. — Давайте не начинайте. Валя приехала. Родня. Надо посидеть, поговорить.
— Так мы и говорим, — улыбнулась Лариса. — Мы же любя.
Валентина знала это «любя». Оно всегда звучало перед тем, как начинали давить.
Тётя Лида поставила на стол чай Валентины, разлила по кружкам.
— Ну, — сказала она, — давайте попробуем. Может, хоть чай оправдает Москву.
Все выпили.
Тётя Лида наморщила лоб, как эксперт на дегустации.
— Неплохой. Пить можно. Не вода.
Нина вздохнула так, будто ей отказали в премии:
— У нас тоже чай можно пить. Только ты, Валя, не обижайся, но в Москве всё равно богаче живут.
— Нин, давай без этого.
— А что без этого? — Нина щёлкнула ногтем по кружке. — Ты приезжаешь раз в год, говоришь, что тяжело, а сама в Москве. Мы тут живём, у нас всё понятно. А ты там. И всё равно жалуешься.
Лариса подхватила:
— Я вот всегда говорю: хочешь денег — езжай в Москву. Там даже дворники, говорят, по сто тысяч получают.
Валентина посмотрела на тётю Лиду. Тётя Лида сделала вид, что изучает сахарницу.
— Ларис, дворники по сто тысяч не получают, — сказала Валентина.
— Ну да, — усмехнулась Лариса. — Конечно. Ты ж нам правду не скажешь. Чтобы мы не просили.
Игорь засмеялся:
— А мы и так попросим. Валя, у меня тут мысль. Мне бы инструмент купить, хороший, не китайский. Ты ж в Москве, там дешевле.
— Там не дешевле.
— Да ладно, — Игорь наклонился. — Тебе что, жалко? Ты же родня. Ты ж понимаешь, что мне надо работать.
— Игорь, у меня нет лишних денег.
— Нет лишних денег у человека без Москвы, — вставила Нина. — А у тебя — Москва.
И это слово «Москва» у них было как кнопка. Нажал — и всё, дальше можно не думать.
Тётя Лида встала, ушла в коридор, вернулась с телефоном.
— Так, — сказала она, — раз вы все тут, я скажу. Валя, ты же не просто так приехала. Ты нас не забываешь, молодец. Но ты ж понимаешь, что надо по-человечески.
— По-человечески — это как? — Валентина старалась говорить спокойно.
— Надо собрать родню, посидеть в кафе. Нормально, как люди. Не на картошке же.
Лариса оживилась:
— Ой, да, давайте в «Сосновый дворик». Там и рыба есть, и мясо, и гарниры.
— Я была там, — сказала Нина. — Там цены выросли, но ничего. Вале-то что.
Тётя Лида посмотрела прямо:
— Я уже позвонила. На субботу можно. На нас всех. Там предоплата нужна. Двадцать тысяч.
Валентина не сразу поняла, что это не шутка.
— Тёть Лид, какие двадцать тысяч?
— Обычные. Ты же в Москве. Для тебя двадцать тысяч — это как для нас сто рублей.
На кухне стало тихо. Так тихо, что было слышно, как кто-то шевельнул стулом, и звук показался оглушительным.
— Тёть Лид, у меня ипотека, — повторила Валентина, и ей самой стало горько, как будто она умела говорить только одну фразу.
— Опять ипотека, — вздохнула тётя Лида. — Ну не ешь тогда. Раз ипотека.
— Лид, — шепнула тётя Зоя, но тётя Лида отмахнулась.
— Я не про то, что ты обязана. Я про то, что ты приехала — и люди ждут. Ты ж понимаешь, как это выглядит? Ты приезжаешь, пьёшь чай, улыбаешься, а потом уезжаешь. А мы тут потом друг другу говорим: ну и москвичка, пожадничала.
Нина кивнула, как судья:
— Вот. Я про это и говорю.
Валентина смотрела на их лица и вдруг увидела не только жадность. Там была ещё усталость. И злость от того, что жизнь у них не меняется. И ей хотелось сказать: так это не я вам должна жизнь менять.
Но она вспомнила, как сама когда-то уезжала. Как стояла на платформе с двумя сумками и думала: главное — выбраться. И как потом, через год, приехала и сказала Нине небрежно: «Да там всё быстро». И Нина тогда смотрела на неё точно так же, как сейчас.
Только тогда Валентина этого не заметила.
— Тёть Лид, — сказала Валентина, — я не оплачиваю банкет.
— Вот так, — тётя Лида сложила руки на груди. — Приехала. Показалась. И сказала: не оплачу.
— Я не могу.
— Не можешь? — Лариса скривила губы. — Это удобно. «Не могу» — и всё.
Игорь кашлянул:
— Валя, ты не обижайся. Но ты же сама понимаешь, что тут у людей зарплаты смешные. А ты, пусть даже с ипотекой, всё равно в Москве. Мы не просим тебя квартиру нам купить. Просто раз в год посидеть в кафе.
— Двадцать тысяч, — тихо повторила Валентина. — Это не «посидеть». Это половина моего месячного бюджета на еду.
Нина фыркнула:
— Да ладно. Половина бюджета на еду? Ты хочешь сказать, что ты в Москве ешь хуже, чем мы тут — картошку?
— Иногда да, — ответила Валентина и сама услышала, как это прозвучало: жалко, нелепо и почему-то абсолютно правдиво.
Тётя Лида резко поднялась и подошла к шкафу. Достала пачку печенья.
— На, ешь своё московское. Я печенье купила, думала, к чаю подать. Триста рублей, между прочим. Не на твою пенсию.
— У меня нет пенсии, — сказала Валентина.
— Будет. И ты тоже начнёшь считать огурцы.
— Я уже считаю.
— Тогда где деньги? — спокойно спросила тётя Лида.
Этот вопрос прозвучал как удар. Не злой даже. Просто уверенный. Как будто у Валентины в сумке лежала пачка купюр, а она притворялась.
Валентина молча достала телефон.
— Хотите, покажу?
Нина насторожилась:
— Что покажешь?
— Счёт. Остаток.
Лариса усмехнулась:
— Ой, только не надо спектаклей.
Валентина открыла банковское приложение. Пальцы подрагивали — она устала, замёрзла от дороги с тяжёлыми сумками, и ей хотелось не плакать, а рассмеяться, но не получалось ни то ни другое.
Она повернула экран к тёте Лиде.
Тётя Лида посмотрела.
Лицо у неё сначала было каменным, потом чуть изменилось — как будто ей подали не чай, а горькое лекарство.
— Это что? — спросила она тихо.
— Это после платежа по ипотеке. Сегодня списали.
Сумма на экране была действительно смехотворной. Даже Нина, которая любила рассуждать про «копейки», замолчала.
Игорь наклонился, посмотрел, тихо присвистнул:
— Валя, ты серьёзно так живёшь?
— Я так живу, — ответила Валентина. — И я не жалуюсь. Я просто не хочу, чтобы со мной разговаривали как с кошельком.
Тётя Лида резко отвернулась к плите.
— Ну да. Конечно, — сказала она и начала возиться с чайником, хотя там уже была вода. — Все тут сразу кошельки увидели.
Лариса шепнула тёте Зое:
— А вдруг она специально перевела деньги куда-то, чтобы показать пустой счёт?
Нина подхватила:
— Да, можно же перекинуть кому-то, потом показать ноль и сказать: я бедная.
Валентина посмотрела на Нину, и внутри у неё стало холодно — не от дороги.
— Нин, ты сейчас серьёзно?
— А что? — Нина пожала плечами. — Ты ж в Москве. Там всякому научат.
— Научат, — сказала Валентина. — Например, не унижать родню за то, что она не привезла дорогие подарки.
Это прозвучало резко, и она сама это услышала.
Тётя Лида обернулась:
— Значит, мы унижаем. Хорошо. Ты у нас гордая. Тогда и конфеты свои забирай. Раз они для нас недостаточно хороши.
Валентина не успела сказать, что это не так.
Лариса уже держала коробку конфет, будто её сейчас отнимут силой.
Валентина протянула руку.
— Отдай, пожалуйста.
Лариса вскинулась:
— Ты что, жадничаешь?
— Я не жадничаю. Я не хочу, чтобы это ели люди, которые считают, что я тут устраиваю спектакль.
Игорь попытался пошутить:
— Вот это Москва приехала. Прямо сериал.
— Сериал — это когда все в конце обнимаются, — ответила Валентина. — А у нас тут жизнь.
Она забрала конфеты из рук Ларисы — аккуратно, без рывков. Потом взяла чай, взяла кофе. Крем для рук оставила на столе и посмотрела на тётю Лиду.
— Крем оставлю. Чтобы ты потом не говорила, что я совсем потеряла совесть.
Тётя Лида молчала и не смотрела.
Нина произнесла тихо, почти ласково, но от этого стало только хуже:
— Ты бы хоть тысячу оставила. На память. Тёте.
Валентина кивнула и достала из кошелька купюру. Потом убрала обратно.
— Нет. Я не хочу, чтобы «на память» превращалось в «мало дала». Я это уже проходила.
В коридоре Валентина надела куртку. Тётя Лида не вышла.
Вышел только Игорь. Стоял, мялся.
— Валя, — сказал он, — ты не обижайся на них. Они так устроены. Я тебе честно скажу: они реально думали, что ты приедешь и всё будет как в кино. А тут — картошка, и снова всё как всегда.
— А я в чём виновата?
— Да никто не виноват, — Игорь почесал затылок. — Просто ты уехала. Ты для них теперь как символ. Москва, деньги, удача. А символам у нас не прощают, когда они не блестят.
Валентина посмотрела на него и вдруг заметила: у него под ногтями грязь от работы, руки шершавые, и взгляд уставший.
— Игорь, а ты почему тоже начал про инструмент?
— Потому что я тоже дурак, — честно ответил он. — Ты прости.
— Ладно.
— Ты куда сейчас?
— В гостиницу.
— Зачем гостиница? У тёти места много.
— Мне сейчас лучше туда. Мне надо поесть и помолчать.
Игорь кивнул:
— Ну да. Тут молчать не дадут.
В гостинице девушка на стойке ровным голосом назвала цену. Валентина снова посчитала в уме.
Номер был простой: кровать, чайник, две кружки.
Валентина поставила сумку на тумбочку, достала конфеты, поставила рядом чай, который так и не открыли. Села, разулась, посмотрела на коробку конфет.
На телефоне было сообщение от Нины.
«Ты, конечно, красиво устроилась. Приехала, устроила сцену — теперь ты жертва. Тёть Лида в слезах, если что».
Валентина прочитала и не ответила.
Через минуту пришло сообщение от Игоря.
«Я тёте сказал, что ты реально не богачка. Она молчит. Я не знаю, что у неё в голове».
Валентина всё равно не ответила.
Она заварила чай. Открыла коробку конфет. Съела одну.
Конфета оказалась слишком сладкой. Как будто её делали не для удовольствия, а чтобы доказать, что ты можешь себе это позволить.
Валентина взяла вторую и вдруг тихо рассмеялась. Не весело — просто сама себе стала странной.
Телефон снова завибрировал.
Тётя Лида.
«Ты где?»
Валентина написала:
«В гостинице».
Ответ пришёл быстро.
«Ну конечно. Москва без гостиницы не живёт».
Валентина смотрела на эти слова, и ей хотелось написать длинно: с цифрами, с платежами, с датами, с ценами на всё, что она тащила на себе. Ей хотелось объяснить, что она не звезда и не кошелёк, а просто женщина, которая не выдерживает, когда её считают обязанной платить за чужие ожидания.
Она не написала ничего.
Она выключила звук.
Съела ещё одну конфету. Потом закрыла коробку и отставила её в сторону.
Чай остыл, но она всё равно пила.
Не потому что вкусно.
Потому что он — её. И на этот чай никто не смотрел как на обещание.