Она помогала ему застегнуть свитер, так как пальцы его всё ещё плохо слушались. И в этот момент увидела. На его шее, на тонком шнурке, висел потускневший ладанок из какого-то тёмного металла, с едва различимым рельефом. И выше, на предплечье левой руки, когда закатался рукав, — шрам. Старый, неровный, белесый. Не просто шрам. Он был причудливой, изогнутой формы. Буква. Буква «К».
Лёд пробежал по её спине. Она вспомнила вчерашний разговор с Игорем, его слова о «схеме». Но это было не то. Это было что-то из другого измерения. Ладанок… такой же видела она на старых фотографиях отца. Он тоже носил что-то похожее, семейную реликвию, как говорила мама. А шрам… эта странная форма не могла быть случайной.
— Что это? — не удержалась она, указывая на шрам.
Николай (Коля? Кто он?) резко дёрнул рукав вниз, закрывая отметину. Его лицо исказилось гримасой боли, куда более острой, чем физическая.
— Ничего. Старая глупость. Не стоит внимания.
Но его реакция сказала всё. Это «ничего» было всем. Анна ничего не сказала. Она проводила его до выхода из больницы, дала немного денег, которые он взял с мучительной неохотой, и уговорила снять на пару дней самый дешёвый хостел, пока она «что-нибудь придумает».
— Я позвоню, — пообещала она. — И приеду.
По дороге домой, в такси, она смотрела на мелькающие огни и думала. Не о том, что сказал Игорь. А о ладанке. О шраме в виде «К». О странном, неуловимом сходстве, которое она ловила в его лице в первую ночь. Это было не разведение. Это была какая-то тайна. Зарытая глубоко, засыпанная снегом и забвением, как его тело в сугробе.
И она поняла, что не сможет остановиться. Не из-за жалости уже. Из-за навязчивого, жгучего чувства, что этот человек — ключ. К чему? Она не знала. Но, возможно, и к её собственной жизни, замороженной и бессмысленной.
Дома её ждала ледяная тишина. Игорь уехал в командировку. Намеренно ли, совпало ли — неважно. Анна прошла в свою комнату, к старому книжному шкафу, и достала с верхней полки запылённую картонную коробку. «Семейный архив», — было написано на ней маминым почерком.
Она села на пол, открыла крышку и вытащила первый попавшийся альбом. Тот, что с самыми старыми, чёрно-белыми фотографиями. Она начала листать, и её сердце билось чаще. Она искала глазами то, что не могла сформулировать. Искала лицо. Лицо из прошлого, которое, возможно, смотрело на неё сегодня глазами полными стыда.
***
Альбом пах пылью и старым картоном. Анна перебирала фотографии, и чёрно-белый мир давно ушедших людей молча смотрел на неё с плотной бумаги. Вот молодые родители мамы, вот она сама в детстве на руках у отца… Отец. Она остановилась на его крупном портрете. Он был похож на неё: тот же разрез глаз, та же линия бровей. На шее, поверх рубашки, на тонкой цепочке висел чётко различимый тёмный овальный ладанок. Тот самый.
Она прищурилась, вглядываясь. Ладанок на фотографии отца и тот, что она видела сегодня на шее Николая, были поразительно похожи. Форма, размер… Возможно, конечно, просто совпадение. Таких ладанков тысячи. Но шрам. Шрам в виде буквы «К».
Сердце забилось тревожно, навязчиво. Она отложила альбом и полезла глубже в коробку. Папки с документами, какие-то старые письма, открытки. И ещё один, более потрёпанный альбом, который она раньше как-то обходила стороной. На обложке было вытиснено золотом: «Наша семья. 1970-е».
Она открыла его. Первые страницы — опять родители, знакомые лица. Но дальше… Дальше были групповые снимки. Молодой отец, её папа, обнимал за плечи другого мужчину, очень на него похожего, но чуть старше, с открытой, весёлой улыбкой. Они стояли на фоне какой-то дачи. Подпись маминым почерком: «Сережа и Костя. 1975».
Костя. Брат отца? Она никогда не слышала о нём. Никто не говорил. Она вгляделась в лицо «Кости». Высокий лоб, определённый угол подбородка, манера держать голову… И снова — ледяная волна узнавания. Не точное сходство, нет. Николай сейчас был тенью того человека. Но основа, костяк… это было оно.
Руки у Анны задрожали. Она лихорадочно перелистывала страницы. Вот Костя уже с женой, стройной темноволосой женщиной. Вот он, в белом халате, в больничном коридоре — «Наш хирург!». Вот он с маленькой девочкой на плечах — «Костя и Машенька». Девочка смеялась, запрокинув голову. Анна почувствовала, как ком подкатывает к горлу.
Потом фотографии резко заканчивались. Последняя — всё тот же Костя, но уже без улыбки, задумчивый, смотрящий куда-то в сторону. И дальше — пустые страницы, будто жизнь этого человека была вырвана из семейной истории.
Анна сидела на полу, обняв колени, и смотрела на это улыбающееся лицо. Хирург. Весёлый. С семьёй. Куда он исчез? Почему о нём молчали? Шрам… Буква «К». Откуда? Неужели…
Она захлопнула альбом, будто боялась, что изображения оживут. Ей нужно было знать. Сейчас. Единственный человек, кто мог знать хоть что-то из старшего поколения, — тётя Лида, сестра мамы, жившая в другом городе. Они редко общались, лишь изредка созванивались по праздникам. Тётя Лида всегда была немногословна, особенно когда речь заходила о прошлом.
Анна набрала номер, слушая длинные гудки. Было уже поздно, но она не могла ждать.
— Алло? — на том конце ответил сонный, настороженный голос.
— Тётя Лида, это Анна. Извините, что поздно.
— Аннушка? Что случилось? С тобой всё в порядке? — голос прояснился, в нём зазвучала тревога.
— Всё… в порядке. Тёть, мне нужно спросить. Про папиного брата. Про Костю.
На том конце повисла такая мёртвая тишина, что Анна подумала, не прервалась ли связь.
— Зачем тебе? — наконец прозвучало сухо, отрывисто.
— Я нашла старый альбом. Фотографии. Он был хирургом? Куда он делся? Почему никто никогда о нём не говорил?
— Анна, не надо. Не береди. Это старая, очень тяжёлая история. Лучше не знать. Тебе и так… после всего… — тётя Лида запнулась.
— Мне нужно знать, — сказала Анна твёрдо, с той же силой, что заставила её вытащить человека из сугроба. — Это важно. Пожалуйста.
Долгий вздох в трубке. Потом тихий, сдавленный голос, будто тётя Лида говорила, прикрыв рот рукой:
— Он погиб.
— Как погиб?
— Не совсем погиб. Пропал. Сошёл с ума и пропал. После аварии.
— Какой аварии? — Анна сжала телефон так, что костяшки побелели.
— Он был за рулём. Пьяный. Хотя никогда раньше… не пил. Видимо, стресс, усталость. Он тогда сложный операции вёл сутками… Врезались в фуру. На месте погибли его жена, Наташа. И дочка. Машенька. Ей пять лет было.
Анна зажмурилась. Перед глазами встала фотография: смеющаяся девочка на плечах у отца.
— А он? — прошептала она.
— Он выжил. Чудом. Но с многочисленными травмами. И с… с психической травмой, понятное дело. Вину на себя взял. Состояние было ужасное. Его выходили физически, но душа… Он начал пить. Беспробудно. Потом исчез из больницы. Пытались искать. Находили пару раз в каких-то подвалах, в жутком состоянии. Потом следы потерялись. Говорили, видели его уже как бомжа, совсем опустившегося. А потом и вовсе… Твой отец, Сережа, очень тяжело это переживал. Искал его, надеялся… Но потом и сам… погиб. Мы с мамой твоей решили — не говорить. Чтобы не бередить. Чтобы ты росла, не отягощённая этим ужасом. Он для нас всех как умер тогда, в той аварии.
Анна молчала. В ушах шумело. Паззл сложился с чудовищной, неумолимой логикой.
— А шрам? — спросила она, почти не надеясь на ответ. — У него был шрам, на руке, в виде буквы «К»?
На другом конце снова тишина, прерываемая прерывистым дыханием.
— Откуда ты… знаешь? — голос тёти Лиды стал совсем тонким. — Осколок лобового стекла. Он вонзился ему в руку. Врачи вынули, но шрам остался в форме той самой буквы, что была на машинном стекле… «К» от «КамАЗа», в который они врезались. Как клеймо.
Клеймо. Вины. Наказания, которое он нёс на себе все эти годы.
— Тётя Лида… я, кажется, нашла его, — тихо сказала Анна.
— Что?! — на том конце крикнули. — Нашла? Костю? Где? Как?
— Он замерзал в сугробе в моём дворе. Я его отогрела, отвезла в больницу. Он сейчас здесь. Он назвался Николаем. Но это он. Я уверена.
Раздался тихий стон, потом рыдания, которые тётя Лида пыталась подавить.
— Жив… Господи… Жив. Анна… он… он опасен? Он в себе?
— Он сломлен. Он не опасен. Он стыдится смотреть людям в глаза. Он сказал мне: «Лучше бы я тогда…»
— Бедный… бедный Костя, — всхлипывала тётя. — Что ты собираешься делать?
— Не знаю. Но я не могу его бросить. Он же семья.
— Семья… — тётя Лида выдохнула. — Да. Только будь осторожна. Эта рана… она может быть заразной.
Анна поблагодарила, положила трубку. Она сидела в темноте, освещённая только экраном телефона. Теперь она знала. Николай — это Костя. Константин. Её дядя. Блестящий хирург, который в одну ночь потерял всё и сознательно похоронил себя заживо.
Она не спала всю ночь. А утром, не думая, не рассуждая, поехала в тот убогий хостел. Ей нужно было увидеть его. Сейчас. Зная правду.
Он открыл дверь на её стук. Выглядел чуть лучше, но в глазах всё так же стояла непроглядная тьма. Увидев её бледное, взволнованное лицо, он нахмурился.
— Анна? Что-то случилось?
Она вошла в крошечную, пропахшую плесенью комнатку, не в силах вымолвить слово. Из сумки она дрожащей рукой вынула тот самый альбом, раскрытый на фотографии: два молодых мужчины, Сережа и Костя, смеются на фоне дачи.
Она протянула альбом ему. Молча.
Николай — Константин — взглянул. Сначала просто взглянул. Потом его глаза расширились. Цвет стремительно сбежал с его лица, оставив землистую желтизну. Он попятился, наткнулся на кровать и грузно опустился на неё, не отрывая взгляда от фотографии. Его пальцы, жёлтые и костлявые, затряслись, касаясь бумаги.
— Откуда… — он попытался что-то сказать, но голос сорвался. Он поднял на неё глаза, и в них был уже не стыд, а чистый, нечеловеческий ужас. — Ты… кто ты?
— Я Анна, — сказала она, и слёзы, наконец, хлынули у неё по щекам. — Дочь Сергея. Твоего брата.
Он просто смотрел на неё, будто не понимая слов. Потом его взгляд метнулся к её лицу, вглядываясь, ища сходство. И нашёл. Его собственное лицо исказилось судорогой. Он зажмурился, закачался.
— Нет… нет, нет, нет… — забормотал он. — Этого не может быть. Не может. Ты… ты похожа на… на Машеньку. Только я не смел… не смел подумать…
И тогда он сломался. Внезапно и полностью. Не мужские скупые слёзы, а рыдания, выворачивающие наизнанку — громкие, неудержимые, детские. Он схватился за голову руками, его тело билось в конвульсиях горя, которое он, видимо, носил в себе запертым двадцать лет.
— Я знал… — выл он сквозь рыдания. — С первого взгляда в твоей квартире… в твоих глазах… что-то ёкнуло. Но я отогнал. Не может быть. Не может такого быть, чтобы ты… чтобы я… Я позор. Я убийца. Я призрак! Зачем ты меня нашла? Зачем?! Лучше бы я замёрз тогда! Лучше бы я умер тогда с ними!
Анна не думала. Она подошла и обняла его. Обняла эту грязную, пропахшую дешёвым мылом и горем, трясущуюся развалину. Прижала его седую голову к своему плечу. Он пытался вырваться, бормоча: «Отпусти, я грязный, я…», но она держала крепко.
— Ты не призрак, — сказала она твёрдо, сквозь собственные слёзы. — Ты мой дядя. Ты Костя. Ты выжил. И теперь я тебя нашла.
Он обмяк в её объятиях, и рыдания его понемногу стали стихать, превратившись в глухие, тяжёлые всхлипы. Он был похож на избитого, беспомощного зверя, нашедшего наконец убежище.
Она сидела с ним, гладила его по спине, как когда-то, наверное, гладила его мама. И чувствовала, как в её собственной душе откалывается что-то огромное, тяжёлое, мёртвое. Лёд, сковавший её после потери ребёнка, после смерти матери, после всего. Он трещал и таял от тепла этой чудовищной, несправедливой, но настоящей человеческой боли. Она не была одна в своём горе. Рядом было горе, большее, чем её собственное. И в странном парадоксе, это не уничтожало её, а давало опору.
Позже, когда он успокоился, они разговаривали. Тихо, обрывочно. Он рассказывал о своей Машеньке, о жене Наташе, о том, как всё рухнуло в одну секунду. Она рассказывала о своём отце, которого почти не помнила, о матери, о своей пустоте.
— Я не вернусь к прежней жизни, Костя, — сказала она. — Я не могу. И тебя не брошу.
Он смотрел на неё мокрыми от слёз глазами, и в них впервые, сквозь боль, проглянула что-то похожее на проблеск — не надежды, а просто человеческой связи.
— Ты не должна. Я тебя потяну на дно.
— Мы уже на дне, — горько усмехнулась она. — Зато теперь вместе. Будем выбираться.
Она вернулась домой поздно вечером с ощущением, что мир перевернулся. Она была не одинокой Анной в пустой квартире. У неё была семья. Сломанная, израненная, но семья.
Игорь вернулся из командировки на следующий день. Он был в хорошем настроении, дело, видимо, удалось. Он даже принёс ей дорогих конфет — свой стандартный жест примирения.
— Ну что, образумилась? — спросил он, снимая пальто.
Анна стояла посреди гостиной, собранная и спокойная.
— Игорь, нам нужно поговорить. Садись.
Его улыбка сползла с лица. Он сел в кресло, чувствуя подвох.
— Тот человек, которого я спасла. Я узнала, кто он.
— Ну и кто же? Принц в изгнании? — усмехнулся он.
— Он мой дядя. Родной брат моего отца. Константин.
Игорь замер. Переваривая информацию. Его мозг, выстроенный на логике и расчёте, быстро проанализировал данные.
— Дядя? О котором ты никогда не слышала? И он вдруг появился у твоего порога? Очень удобно, Анна. Очень трогательно.
— Это не трогательно. Это трагично. — И она коротко, без эмоций, изложила историю. Авария. Гибель семьи. Его падение.
Игорь слушал, и его лицо становилось всё холоднее, каменнее.
— Понятно, — сказал он, когда она закончила. — Блестящая история. Алкоголик-убийца, который по своей пьяной глупости угробил жену и ребёнка. И теперь ты хочешь привести этого человека в наш дом? В дом, где мы планировали растить своих детей? Это гениально.
— Он не убийца! — вспылила Анна. — Это был несчастный случай! Он сам себя за это уничтожил!
— Тем хуже! У него не хватило сил жить с этим, и он сбежал на дно! А ты хочешь, чтобы эта тень витала здесь? Чтоб я приходил домой и видел это ходячее напоминание о смерти детей? — голос его сорвался. Впервые она увидела в его глазах не просто раздражение, а настоящий, животный страх. Страх перед этой пропастью горя, в которую он боялся заглянуть.
— Он нуждается в помощи! В лечении! Он может реабилитироваться!
— Никогда! Такие не реабилитируются! Они только тянут за собой в свою яму! — Игорь встал, подошёл к ней вплотную. — И я не позволю тебе утянуть в эту яму наше будущее. Ты меня слышишь? Наш будущий ребёнок, если он когда-нибудь будет, не будет расти в такой атмосфере!
Это было низко. Ниже некуда. Анна поняла, что он использует её самую большую боль как оружие.
— Так поставь ультиматум, Игорь. Прямо сейчас. Не томи, — сказала она ледяным тоном, которого никогда прежде не слышала от себя.
Он смотрел на неё, ища в её глазах слабину, колебание. Не нашёл.
— Хорошо, — прошипел он. — Или ты перестаёшь видеться с этим человеком, рвёшь все контакты, и мы пытаемся начать всё с чистого листа. Или… или он. Выбирай. Его или меня. Нашу семью или твоего нового дядюшку-алкоголика.
Комната замерла. Тикали дорогие часы на камине. Анна смотрела на лицо мужа — красивого, успешного, абсолютно чуждого в этот момент. Она думала не о прошлом с ним, не о том, что они строили. Она думала о глазах Кости, полных такого стыда, что в них, казалось, умерло всё, кроме желания исчезнуть. И о своих собственных глазах в зеркале все эти месяцы — таких же мёртвых.
Она сделала глубокий вдох.
— Я не могу его бросить. Он — моя кровь. И он — единственный, кто не говорит мне «образумься», а просто… страдает рядом. Прости.
Игорь отступил на шаг, будто от удара. Его лицо исказилось презрением и… облегчением? Да, облегчением. Он больше не хотел бороться за неё, за этот брак. Он просто хотел закрыть дверь в тот мир боли, в который она так отчаянно рвалась.
— Прекрасно, — сказал он тихо. — Тогда считай, что выбор сделан. Я съезжаю. Оформлять развод или просто жить отдельно — решим позже. Но этот дом — мой. И ты понимаешь, что с твоим «дядей» тебе не на что будет снять даже комнату? Ты зависишь от меня финансово, Анна. Все твои счета, карты — всё привязано ко мне.
Он ударил в самое больное. В её беспомощность. Но странное дело — сейчас эта беспомощность не пугала. Она злила.
— Что-нибудь придумаю, — буркнула она, отворачиваясь.
— Удачи, — бросил он через плечо, направляясь собирать вещи. — Ты будешь очень нуждаться.
Дверь в его кабинет закрылась. Анна осталась одна. Снова одна. Но на этот раз с осознанием, что за её порогом, в убогом хостеле, есть человек, которому она нужна не как украшение или проект для восстановления, а просто как родная душа. И это придавало силы, которой она в себе не подозревала. Она выбрала. И теперь ей предстояло научиться жить с этим выбором.
***
Разрыв был оглушительно тихим. Игорь переехал в служебную квартиру, принадлежавшую его фирме, оставив Анне их общий дом — как символ, который она больше не могла считать своим. Он оставил ей и кредитные карты, но заблокировал доступ к общим накопительным счетам. «Пока ты не одумаешься», — гласило его последнее сообщение. Анна не отвечала. Одумываться было поздно. Она сделала выбор на развалинах старой жизни и теперь должна была строить что-то новое на зыбком песке жалости, долга и смутной надежды.
Первой задачей было найти жилье для Кости. Вести его в квартиру Игоря после всего было немыслимо. Да и он сам наотрез отказался бы. Она нашла комнату в старом доме на окраине, в коммуналке, где жили такие же маргиналы и неудачники. Комната была крошечной, с одним окном на промзону, зато своей и дешёвой. Она заплатила за три месяца вперёд — последние деньги с её личной, почти пустой карты.
Привезти его туда было испытанием. Костя шёл, опустив голову, словно стыдясь каждого встречного взгляда. Увидев обшарпанный подъезд, затянутые паутиной углы и запах старости, он остановился на пороге его новой комнаты.
— Анна, нет. Ты не должна. Это же… это дно. И ты тратишь на это последнее.
— Это не дно, — сказала она твёрдо, распаковывая купленные в дешёвом магазине простыни и одеяло. — Это начало. Тут есть кровать, стол, плитка на общей кухне. И главное — тепло. И никаких сугробов.
— Мне не нужно начинать, — пробормотал он, садясь на скрипучую кровать. — Мне нужно… чтобы меня не было.
— А мне нужно, чтобы ты был, — отрезала она, и в её голосе прозвучала такая бескомпромиссность, что он вздрогнул. — Потому что если ты исчезнешь, то и моё спасение тогда было просто прихотью. А я не хочу быть капризной дурочкой, которая поиграла в добро и бросила. Ты понял?
Он поднял на неё глаза, и в них промелькнуло что-то вроде удивлённого уважения.
— Ты стала жёсткой.
— Я стала реалисткой, — поправила она. — И теперь у нас с тобой план. Тебе нужно встать на ноги. Хоть как-то.
План был прост до примитивности: физическое восстановление, еда, режим и работа. Любая. Чтобы было чем заполнять дни и чтобы не думать о бутылке. Она договорилась с управляющим их же ЖК — не без труда, используя старую визитку Игоря и придуманную историю о «дальнем родственнике мужа, которому нужно помочь». Её взяли дворником. Ирония судьбы: он, бывший блестящий хирург, будет подметать снег во дворе того дома, где жила его племянница, жена адвоката, который его ненавидел.
Костя не спорил. Он принял это как данность, как продолжение своего наказания. Первые дни он работал молча, механически, избегая взглядов жильцов, краснея до корней волос, когда кто-то проходил мимо. Анна подходила к окну и видела его тощую, согбенную фигуру в казённой телогрейке, медленно двигающую метлу. Сердце сжималось от боли, но она гнала слабость прочь. Это был единственный путь.
По вечерам она приезжала к нему в коммуналку. Привозила еду, лекарства от болей в старых травмах, простые продукты. Они мало говорили. Иногда она читала вслух газету или книгу. Он сидел, закрыв глаза, и слушал. Постепенно, очень медленно, в его состоянии начали происходить изменения. Не физические — он всё так же был худ и бледен. Но внутренние. Панический ужас в глазах сменился тяжёлой, усталой апатией, а потом — осторожным, робким вниманием к миру. К её словам. К еде на тарелке. К тому, что за окном шёл снег, а в комнате было тепло.
Однажды вечером, когда она мыла посуду на общей кухне, он неожиданно сказал:
— У тебя были проблемы с мужем. Из-за меня.
Она замерла с тарелкой в руках.
— Не только из-за тебя. Проблемы были давно. Ты просто стал последней каплей.
— Он прав, — тихо произнёс Костя, глядя на свои натруженные, помытые наконец руки. — Я — яма. И тяну в неё.
— А я, получается, упрямая и глупая и лезу в эту яму сама, — отозвалась она, ставя тарелку на сушилку. — И знаешь что? Мне здесь… спокойнее. Чем было там, наверху. В красоте и пустоте.
Он ничего не ответил, но взгляд его стал чуть мягче.
Ещё через неделю он сам заговорил. Не о погоде, а о прошлом. Сначала обрывками. Про то, как учился в мединституте, как впервые держал скальпель. Потом — о Наташе. Как они познакомились в библиотеке. Как она боялась его профессии, но гордилась им. И наконец — о Машеньке. О её первом слове («папа», конечно). О том, как она любила рисовать ему синих котов.
Продолжение здесь:
Как вам рассказ? Нравится? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)