Снег за окном был не белым, а каким-то грязно-синим в свете редких фонарей. Он не кружил, а падал тяжело, густо, словно запечатывая мир в бесшумный, стерильный кокон. Анна стояла у холодного стекла, прижав ладонь к конденсату. Пустота внутри была точной копией этой метели: холодная, густая, бесшумная. Она заполняла всё, не оставляя места даже для боли. Боль, острая и режущая, как осколок, осталась там, в прошлом году, в белых стенах клиники. А потом растворилась, оставив после себя вот это — онемение.
Она повернулась от окна и взглядом скользнула по просторной гостиной. Всё было безупречно: дизайнерский ремонт, дорогая бежевая мебель, картина в стиле абстрактного экспрессионизма (Игорь сказал, что это инвестиция). Ни пылинки. Ни признака жизни. Здесь не пахло едой, книгами, уютом. Здесь пахло деньгами и одиночеством.
Игорь, её муж, успешный адвокат, задерживался. Опять. «Совещание, клиент, непредвиденные обстоятельства» — стандартный набор слов в смс. Она уже не ждала и не злилась. Она просто констатировала факт. Их брак медленно, но верно превращался в красивую витрину, за которой два актёра разучили свои роли до полного автоматизма. Он — добытчик, она — украшение. Только украшение потускнело, перестало отражать свет.
Сегодня она надела на себя усилие, как тяжелое пальто, и поехала на другую сторону города, в старую квартиру родителей. Продавать её было лень, да и некому, поэтому она просто стояла — законсервированная в прошлом, затянутая паутиной забвения. Анна бродила по комнатам, трогала вещи, покрытые слоем пыли, смотрела на свои детские фотографии, где она смеялась с отцом. Отца не стало, когда ей было пять. Мама ушла три года назад. И теперь эта квартира была просто коробкой с призраками. Она не нашла там утешения, только ещё больше тишины.
Обратный путь в метро был похож на перемещение сквозь подземный ледник. Безликие лица, гул, тело, движущееся по инерции. Она вышла на свою станцию, элитный район, «спальный для бодрствующих», как иронично называл его Игорь. Двор их ЖК тонул в снегу. Уборщики, видимо, не справлялись. Снег хрустел под сапогами, и этот звук был единственным, что нарушало гнетущую тишину.
Анна шла, уткнувшись взглядом в землю, не видя ничего, кроме собственных следов. Её мысли были где-то далеко, в той самой пустоте. И вдруг она споткнулась. Не о бордюр, а обо что-то мягкое, податливое, но объёмное, лежащее прямо на тропинке, в тени между двумя сугробами.
Она отшатнулась, сердце на мгновение ёкнуло от нелепого испуга. И присмотрелась.
Это было тело. Человека. Засыпанное снегом, почти сливающееся с белизной. Из сугроба торчала рваная кирза сапога, клочья грязной куртки.
— Господи… — вырвался шёпот, затерявшийся в метели.
Анна замерла. Страх, острый и животный, сковал её. Пройти мимо. Быстро пройти мимо. Так делают все. Позвонить в полицию из теплой квартиры. Так было бы разумно. Она сделала шаг назад.
И в этот момент сугроб пошевелился. Вернее, тело в нём — слабо, едва заметно, судорожный вздох, после которого снег на груди чуть опал.
Он был жив.
Мысли понеслись вихрем. Бомж. Пьяный. Опасный. Болезни. Проблемы. Игорь… Игорь убьёт.
Но был ещё и взгляд. Невидящий, закатившийся под полуприкрытыми веками, обращённый в свинцовое небо. И в этом взгляде была такая бездна нечеловеческого страдания, такая полная отрешенность от жизни, что Анне стало физически плохо. Она вспомнила тот взгляд в зеркале. Свой. После клиники. Та же пустота.
Рука сама полезла в карман за телефоном. Пальцы, не слушаясь, набрали «03».
— Скорая, — прозвучал в трубке безразличный женский голос.
— Да, мне нужна… тут человек… на улице, во дворе… он не двигается, жив… адрес…
Она выдавила из себя слова. Диспетчер обещала направить бригаду, но голос его звучал так, словно это была тысячная подобная заявка за смену.
— Через сколько? — спросила Анна, уже чувствуя ледяную дрожь, пробирающуюся под собственное пальто.
— Вызывается много, метель. В течение часа постараемся.
Час. В такую погоду. Полуживой человек в сугробе.
Анна опустила телефон. Она смотрела на эту темную куклу в снегу, на его обледенелые ресницы, на синеватый оттенок кожи на скулах. Инстинкт самосохранения кричал: «Уйди!». Но что-то другое, давно забытое, дремавшее под толщей апатии, вдруг рванулось наружу. Острая, режущая, как тот самый осколок, жалость. Не к безликому «бомжу», а к этому конкретному угасающему человеку. К его холоду. К его одиночеству в последние минуты.
«Я не могу», — просто подумала она. И это было не геройство, а какая-то отчаянная необходимость.
Она опустилась на колени в снег, резко, не думая о дорогих брюках, и начала руками, в тонких кожаных перчатках, раскидывать снег с его груди и лица. Лицо было обветренное, щетинистое, лет пятидесяти. От него пахло перегаром, потом и нищетой. Анну чуть не вырвало, но она продолжила.
— Эй! — крикнула она, тряся его за плечо. — Эй, проснитесь! Здесь нельзя! Вам нужно встать!
Ответом был лишь хриплый выдох. Она оглянулась по сторонам. Окна домов горели равнодушными желтыми квадратами. Ни души. Тогда она, собрав всю силу, подсунула руки ему под мышки и попыталась приподнять. Он был тяжёлым, безвольным мешком. Она лишь зарылась с ним вместе в снег, захлебнувшись от усилия и отчаяния.
И вдруг — шаги. Тяжёлые, уверенные. Из-за угла появилась фигура в длинной темной куртке — Семён, швейцар их подъезда, бывший военный.
— Анна Сергеевна? Что случилось? — его голос был густым, озадаченным.
— Семён… помогите, — выдохнула она, и в голосе её прозвучала такая мольба, что мужчина тут же подошёл, на ходу оценив ситуацию.
— Опасно, Анна Сергеевна. Неизвестный человек. Может, просто пьяный.
— Он замерзает. «Скорая» будет только через час. Он не дотянет.
Семён помялся секунду, посмотрел на её заплаканное от напряжения лицо, на тело в снегу.
— Ладно, — буркнул он. — Тащить будем. Только не в подъезд, в служебную. Там тепло.
— Нет! — неожиданно резко сказала Анна. Она и сама не поняла, откуда взялась эта решимость. — В мою квартиру. Там можно обогреть, помочь.
— Анна Сергеевна, Игорь Олегович…
— Я сама объясню! Помогите!
Швейцар, качнув головой, но уже без споров, ловко взвалил бесчувственное тело на плечо, как мешок с картошкой. Анна, пошатываясь, побежала впереди, открывать двери. Они втроём — она, Семён и незнакомец — ввалились в стерильную чистоту холла, оставив за собой грязные следы. Лифт, зеркальный лифт, отразил жалкую картину: она — бледная, с растрёпанными волосами, он — грязный, мокрый, без сознания.
В квартире Семён уложил мужчину на пол в прихожей, на паркет, за который Анна когда-то так переживала.
— Вам помочь ещё? — спросил он, неодобрительно косясь на лужу тающего снега.
— Нет, спасибо, Семён. Я сама.
— Вызовите, если что. И дверь на замок, — наказал он и ушёл.
Тишина квартиры взорвалась присутствием этого чужого, грязного, почти мёртвого человека. Анна, дрожащими руками, скинула пальто и бросилась к нему. Нужно было снять мокрое. Она, превозмогая брезгливость, стянула с него рваные сапоги, куртку. Под ней оказался старый, промокший насквозь свитер. Руки — синие, с трещинами и грязью под ногтями. Она побежала в ванную, набрала таз с тёплой, почти прохладной водой (вспомнила, что отогревать надо медленно), прихватила полотенца.
И вот она сидела на коленях на своём безупречном паркете и терла эти ледяные, безжизненные руки тряпкой. Она говорила что-то бессвязное: «Держитесь, вот, скоро скорая, всё будет хорошо», — как будто он мог её слышать. И в этом странном, почти интимном действии было что-то невероятно важное. Она делала что-то. Она не просто существовала — она спасала.
Щёлк замка. Шаги. Быстрые, уверенные.
— Анна, я дома, извини, что… — голос Игоря оборвался на полуслове.
Он замер на пороге гостиной, в дорогом пальто, с портфелем в руке. Его взгляд — острый, адвокатский взгляд — скользнул по ней, сидящей на полу, по грязной луже, по телу незнакомца в рванье.
Лицо Игоря исказилось. Сначала непониманием, потом — брезгливостью, и наконец — чистой, неподдельной яростью.
— Что… что это?! — его голос был тихим, но в нём звеняще звучала сталь.
Анна подняла на него глаза. В её взгляде была усталость, страх, но и какое-то новое, твёрдое ядро.
— Он замерзал во дворе. «Скорая» не скоро. Я не могла…
— Ты с ума сошла?! — Игорь не сдерживался больше. Он бросил портфель, сделал шаг вперёд. — Кого-то бомжа в дом тащить?! В наш дом! Ты в своем уме? Посмотри на это! Грязь, вонь… Выкинь его! Сию же минуту! Или я сам выброшу этого отброса на улицу!
Он говорил с ней так, как никогда — с презрением, с бешенством. Каждое слово било по её и так расшатанным нервам. Но внутри, рядом с испугом, копилось что-то другое. Обида. Та самая, что копилась месяцами.
— Он замёрзнет там! — её собственный голос прозвучал хрипло, но громко. — Он человек, Игорь! Посмотри на него!
— Я вижу! Вижу бомжа и алкоголика! А ты видишь что? Проекцию своих больных фантазий? Хочешь поиграть в милосердие? Выбери для этого волонтерство, а не мою квартиру!
— Нашу квартиру! — выкрикнула она. — И это не игра! Я не могла пройти мимо! Не смогла!
— Значит, ты больная, — холодно констатировал он. — После всего, что было… тебе нужно лечение, Анна, а не спасение каких-то отбросов. Сейчас же прекрати этот цирк. Или я звонку в полицию и выведу его как нелегального проникшего в жилище.
Они смотрели друг на друга — он, красивый, успешный, разъярённый, и она, стоящая на коленях в луже у ног умирающего. Между ними висели все несказанные слова, все невыплаканные слезы, вся пустота их брака. И в этот момент Анна поняла, что сделает свой выбор. Не для Игоря. Не из принципа. А потому что иначе — не сможет жить с собой.
— Нет, — тихо сказала она. — Я не выгоню его. Скорая приедет и заберёт. А пока — я останусь с ним.
Игорь смотрел на неё с таким изумлением и ненавистью, словно видел впервые.
— Прекрасно, — прошипел он. — Тогда твой новый друг остаётся здесь. А я — уезжаю в гостиницу. Надеюсь, вы оба получите удовольствие от общества друг друга.
Он резко развернулся, вышел в прихожую. Через мгновение хлопнула входная дверь.
Тишина. Глубокая, всепоглощающая. Прерываемая лишь хриплым дыханием незнакомца. Анна закрыла глаза. Слёзы текли по её щекам сами собой, тихо, без рыданий. Она проиграла в чём-то главном. Но в чём-то малом, в чём-то, что было важно только для неё самой, она вдруг почувствовала слабую, едва живую победу.
Она дошла до гостевой комнаты, принесла оттуда плед, подушки. С невероятным трудом, на пределе сил, она затащила мужчину на раскладной диван, укрыла. Она продолжала оттирать его руки, уже почти машинально.
И вдруг — он застонал. Глаза его открылись. Не сразу, с трудом. Мутные, стеклянные, они долго блуждали по потолку, пока не нашли её лицо. Анна замерла.
В этих глазах не было благодарности. Не было даже вопроса. В них была такая бездонная, всепоглощающая боль и такой стыд, что Анне стало физически нехорошо. Он смотрел на неё, на её чистую одежду, на уютную комнату, и, казалось, сгорал от этого взгляда. Губы его дрогнули.
Он прошептал хрипло, едва слышно, но с чудовищной ясностью:
— Зачем?.. Лучше бы…
Он не договорил. Глаза снова закатились, сознание отпустило его. Но эти два слова повисли в воздухе, отравляя все вокруг.
Анна опустилась на стул рядом. Дрожь била её всю. Она смотрела на это изможденное, грязное лицо, на морщины, забитые грязью, на седую, неопрятную щетину. И вдруг… ей почудилось что-то. Что-то неуловимо знакомое в скулах, в постановке бровей. Какая-то смутная тень, всплывшая из самых глубин детства, из старых, выцветших фотографий. Знакомое и пугающее.
Она сидела так, вероятно, очень долго, пока не услышала наконец долгожданный звонок в дверь и голоса медиков. Но взгляд этого человека, полный стыда и вопрос «Зачем?», уже въелся в неё, стал частью её собственной пустоты, которую он, странным образом, вдруг начал заполнять.
***
Скорая забрала его уже под утро. Бригада, уставшая и поспешная, действовала с автоматической чёткостью. Мужчина, придя в себя на несколько минут, молчал, уставившись в стену, не отвечая на вопросы медиков. Единственное, что он выговорил, в ответ на просьбу назвать имя, было хриплое «Коля».
— Сильнейшее переохлаждение, алкогольная интоксикация, — констатировал врач, уже в дверях, обращаясь скорее к Анне, чем к пациенту. — Если б не вытащили, девушка, ещё полчаса — и всё. Вы жизнь ему спасли. Родственники есть?
Анна молча покачала головой, чувствуя, как что-то горячее и незнакомое разливается у неё внутри от этих слов: «Вы жизнь ему спасли». Это был не упрёк, как у Игоря, и не равнодушие диспетчера. Это был факт. Простой и невероятный.
Она осталась одна в квартире, испоганенной грязными следами, с запахом бедности и лекарств, витавшим в воздухе. Но странное дело — эта грязь казалась ей теперь живее, реальнее, чем безупречная стерильность вчерашнего дня. Она не спала. Она мыла пол, стирала плед, и каждое движение было наполнено новым, неясным смыслом.
Игорь не вернулся. Не позвонил. Его молчание было красноречивее любой ссоры. Оно очерчивало границы их мира, которые она впервые за долгое время осмелилась нарушить.
На следующий день она попробовала вернуться к привычному ритму: чай, бесцельное блуждание по интернету, взгляд в окно на бесконечный снег. Но всё валилось из рук. Перед глазами стояли те глаза. Мутные, полные такого стыда, что, казалось, он стыдился самого факта своего существования. И этот шёпот: «Лучше бы…»
К обеду она не выдержала. Набрала номер больницы, куда его увезли, долго пробивалась через коммутатор, пока не вышла на пост в отделении терапии.
— Пациент без документов, Николаев Николай, приблизительно, — сказала она, чувствуя себя нелепо.
— Состояние тяжёлое, но стабильное, — ответила усталая медсестра. — Лежит. От еды отказывается, почти не разговаривает.
«От еды отказывается». Эти слова засели в мозгу как заноза. Она вспомнила его тощие, синие руки. Пустота внутри неё, та самая, что мучила её месяцами, вдруг сфокусировалась в одну острую точку — нужно что-то сделать. Нужно принести ему еды.
Мысль о том, чтобы поехать в больницу к незнакомому, спившемуся бомжу, была абсурдной. Безумной. Именно поэтому она её и осуществила. Надев самое простое и неброское, она собрала домашнюю еду в контейнеры: куриный бульон, тушёные овощи, котлету. Потом зашла в комнату Игоря (они уже год спали раздельно) и, испытывая странное чувство вины, взяла с полки пару старых, но крепких тренировочных брюк и простой тёмный свитер, которые он давно не носил. Аккуратно сложила.
Больница встретила её запахом хлорки, кашлем и тихим гулом страдания. Она нашла его палату — шестиместную, переполненную. Он лежал у окна, отвернувшись к стене, под капельницей. Казалось, он старался занимать как можно меньше места, слиться с простыней.
— Николай? — тихо позвала она, подходя.
Он медленно обернулся. Узнал её. В его глазах мелькнуло то же самое — не благодарность, а какая-то животная растерянность и тот всепоглощающий стыд. Он попытался приподняться, но не смог, слабо махнул рукой.
— Зачем вы пришли? — голос его был тихим, сорванным.
— Принесла вам поесть. И вещи чистые.
— Не надо. Мне ничего не надо.
— Надо, — сказала она с той же тихой настойчивостью, с какой говорила Игорю. Она поставила контейнеры на тумбочку, положила сверху свёрток с одеждой. — Бульон нужно съесть. Хотя бы немного.
Он смотрел на неё, и в его взгляде было непонимание, будто он видел перед собой не реального человека, а призрак. Анна села на табурет у койки, не решаясь прикоснуться, вторгнуться в его пространство дальше. Молчание затягивалось, но оно не было неловким. Оно было тяжёлым, насыщенным.
— Как вас зовут? — наконец спросил он, глядя в потолок.
— Анна.
— Анна… — он повторил имя, будто пробуя на вкус. — Спасибо. Хотя не за что благодарить. Такая жизнь… не жизнь.
— Всякая жизнь — жизнь, — неожиданно для себя сказала она. И поняла, что говорит это и себе.
Он ничего не ответил. Она просидела ещё минут десять, затем встала.
— Я завтра приеду. Поправляйтесь.
Когда она уходила, ей показалось, что он чуть кивнул.
Она ездила каждый день. Сначала он молчал, отворачивался, лишь формально проглатывал принесённую еду. Но она возвращалась. Приносила простую, здоровую пищу, фрукты, минеральную воду. Однажды, чтобы разрядить тишину, она сказала:
— У вас здесь скучно. Может, книгу принести? Что читаете?
Он фыркнул, и это было почти что проявление эмоции.
— Какие уж тут книги. Читал раньше. Много.
— Что читали? — спросила она, заинтересованно.
Он посмотрел на неё исподлобья, будто проверяя, не издевается ли она.
— Классику в основном. Достоевского, Чехова. Бунина любил. «Тёмные аллеи»… — он замолчал, словно вспомнив что-то очень далёкое и очень болезненное.
Анна удивилась. В её голове не укладывался образ человека, валяющегося в сугробе, и цитат из Бунина.
— Я тоже «Тёмные аллеи» люблю, — осторожно сказала она. — Хотя сейчас редко читаю. Некогда как-то.
— Некогда, — повторил он с горькой иронией. — Это когда дела важнее души. У меня, наоборот, теперь одна душа. И та — дырявая.
Это была самая длинная фраза, которую она от него слышала. И она поразила её своей образностью, какой-то страшной, изломанной глубиной. Это был не примитивный бродяга. Это был сломленный философ. Призрак того, кем он мог бы быть.
На следующий день она привезла ему тонкий томик Бунина. Он взял его в руки — чистые уже, но с жёлтыми, дрожащими от слабости пальцами — и долго молча смотрел на обложку. Потом кивнул. Не «спасибо», а просто кивнул. Это было целое признание.
Игорь вернулся через четыре дня. Вернулся, как ни в чём не бывало, будто его вспышка гнева была просто лёгким недопониманием. Но в его взгляде читалась настороженность.
— Ну что, избавилась от своего благородного порыва? — спросил он за ужином, который Анна ела молча.
— Он в больнице. Я его навещаю, — спокойно ответила она, не поднимая глаз.
Вилка в руке Игоря замерла.
— Ты… что? Навещаешь? Регулярно?
— Да. Ему нечего есть, не во что одеться.
Игорь отставил тарелку с таким видом, будто она была наполнена червями.
— Анна, давай без шуток. Ты завела себе питомца? У тебя что, своих проблем мало? Ты хочешь за ним теперь ухаживать? Мы его будем кормить, поить, в санаторий отправлять?
— Я просто помогаю человеку, — сказала она, и её собственное спокойствие удивляло её. — Он не опасный. Он… начитанный. Умный.
— Боже мой, — Игорь провёл рукой по лицу. — Он тебя разводит, понимаешь? Классическая схема! Жалость вызывает, культурно изъясняется, а потом начнёт деньги просить, или в квартиру проситься! Ты же абсолютно наивна в этих вещах!
— Он не просил ни копейки. Он вообще почти ничего не просит. Только чтобы его оставили в покое.
— Ну вот и оставь! — взорвался Игорь. — Оставь в покое его, себя и меня! Хватит этого цирка! Я устал. Устал от твоей депрессии, а теперь ещё и от твоей благотворительности! Очнись!
Анна посмотрела на него. Раньше такие слова пронзили бы её насквозь. Сейчас они отскакивали от какой-то новой, едва наросшей брони.
— Я не устраиваю цирк, Игорь. Я просто живу. По-своему. Тебе это не нравится — это твои проблемы.
Он встал из-за стола, отодвинув стул с таким грохотом, что задребезжала хрустальная ваза на серванте.
— Прекрасно. Живи. Но делай это за счёт своих средств. И в своём пространстве. Я не намерен оплачивать твои причуды.
Он снова ушёл. На этот раз — в свой кабинет, хлопнув дверью. Анна сидела одна в столовой при свете красивой люстры и понимала: брак умер. Он умер не сейчас. Он умирал долго, мучительно, с того самого момента, как она потеряла ребёнка, а он решил, что лучшая терапия — это погружение в работу и игнорирование проблемы. И вот теперь тело окончательно перестало дышать.
Эта мысль не вызвала паники. Только глубокую, леденящую печаль. И странное облегчение.
На следующий день она снова поехала в больницу. Николай был уже на ногах, слабый, но более собранный. Его выписывали. У него не было денег, документов, места, куда идти.
— Куда вы? — спросила она прямо.
Он пожал плечами, глядя в пол.
— Как всегда. Куда-нибудь.
— Так нельзя, — сказала Анна. — У вас нет тёплой одежды. Нужно где-то жить, восстанавливаться.
— Анна, — впервые он назвал её по имени с какой-то отеческой, усталой мягкостью. — Остановись. Ты и так сделала больше, чем кто-либо за последние… много лет. Забудь про меня. Вернись к своей жизни.
— Моя жизнь, — сказала она чётко, — сейчас заключается в том, чтобы вы не замёрзли в сугробе снова. Одевайтесь.
Она протянула ему пакет со старыми вещами Игоря. Он вздохнул, но повиновался. В больничной ванной он переоделся в чистые брюки и свитер. Когда вышел, Анна едва узнала его: помытый, побритый при помощи дежурной медсестры, в приличной одежде, он выглядел не бомжом, а уставшим, больным интеллигентом. Именно таким, каким, вероятно, и был когда-то.
Продолжение здесь:
Как вам рассказ? Нравится? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)