Часть 10. Глава 115
Тишина в прифронтовом госпитале всегда была обманчивой. Это не была тишина покоя или исцеления, а скорее затаённое, сдавленное тревожным ожиданием дыхание перед очередным рывком, мучительная пауза между ударами огромного сердца битвы, охватившей сотни населённых пунктов. Об этом знал каждый служащий медицинского учреждения, поэтому никто не обманывал себя наивными надеждами, что всё это продлится ещё хотя бы несколько дней.
Не был исключением и военврач Жигунов, который сидел в ординаторской, механически заполняя кипу отчётов. Так повелось с первого дня его пребывания в госпитале. Сначала работа, документы потом, иначе можно было не успеть спасти кого-нибудь, а кому тогда нужны эти несчастные бумажки? Вот и получалось, что после утомительных смен, которые продолжались порой сутками напролёт, приходилось ещё заниматься документами. Жигунову это, конечно, безумно не нравилось, но куда же денешься?
Внезапно, без стука, дверь распахнулась, и в проёме, резко очерченная светом коридора, возникла фигура медсестры Антонины Касаткиной. Её лицо, обычно строгое, собранное и непроницаемое, как скала, сейчас было искажено такой острой, немой тревогой, что Гардемарин проникся ей с первого взгляда, ощутив холодный укол под левой лопаткой.
– Денис, – начала она, без предисловий и обычных формальностей, голосом низким и немного нервным, – только что к полковнику Романцову пришло сообщение. Недалеко от посёлка Синяя Пристань случилось ЧП с гражданскими.
Жигунов медленно, будто через силу, отложил ручку. Синяя Пристань – этот небольшой, уютный посёлок на реке, который они все считали относительно безопасным тыловым островком, хотя и находился он всего в паре десятков километров от зыбкой линии боевого соприкосновения. Это была одна из редких зон, где по-прежнему, несмотря на творящееся вокруг, теплилась, цеплялась за жизнь гражданская инфраструктура; где люди пытались не выживать, а именно жить, и где, соответственно, до последнего работали их коллеги из маленькой районной больницы, настоящие подвижники в белых халатах.
– Что случилось? – спросил военврач, чувствуя, как внутри натягивается до звона тугая, ледяная струна.
– Пострадала «Скорая помощь». Прямое попадание.
Слово «прямое» прозвучало не как описание, а как сухой, беспощадный приговор, вынесенный где-то в безличных штабных сводках. Районная больница... Сердце Жигунова сжалось. Это были их коллеги, их братья и сестры по профессии, гражданские медики, которые, несмотря ни на что, продолжали каждый день выходить на дежурство в этом прифронтовом аду. Денис давно уже знал многих в лицо: приходилось прежде встречаться, когда привозили в госпиталь пострадавших гражданских.
Вспомнились некоторые. Спокойный, мудрый фельдшер Сергей Романович, всегда с пачкой сигарет «на потом», хотя бросил курить лет двадцать тому назад; молодая, с горящими озорным огнём глазами медсестра Марина Лазутина, только-только после колледжа; водитель дядя Вася, ворчливый и добрый, знавший каждую кочку на окружных дорогах. Когда военврачи пересекались с ними, то помогали медикаментами и инструментарием, а те взамен делились последними новостями с «большой земли», – словом, поддерживали друг друга в этом безумии простым человеческим словом и кружкой чая из походного термоса или домашними бутербродами.
– Кто-нибудь пострадал? – вопрос был почти риторическим, и от этого ещё более страшным, но его нужно было задать, чтобы услышать ответ, и мозг смог начать работать в нужном направлении.
– Неизвестно. Связи с ними нет вообще. Но... – Антонина сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и замялась. – Сказали, что взрыв был очень сильным. Вот, я тут прочитала в интернете: «На въезде в населённый пункт Синяя Пристань противник атаковал специализированный медицинский транспорт районной больницы. В результате прямого попадания машина скорой помощи получила катастрофические повреждения. Судьба членов медицинской бригады, находивших в автомобиле, неизвестна», – процитировала она ровный, сухой, выхолощенный текст, и её голос дрогнул и сорвался на последнем, страшном слове.
Жигунов резко, с такой силой, что кресло откатилось назад и ударилось о стену, встал. Бумаги, отчёты, вся эта канцелярская дребедень осталась лежать на столе, мгновенно потеряв всякий смысл. Его разум отказывался принять услышанную информацию как окончательную. В его мире, опытного военного хирурга, жившего по законам борьбы за каждую секунду жизни, пока нет тела – есть призрачный шанс, надежда. А если есть хотя бы её искра, то немедленно появляется и работа, действие, единственное противоядие от ужаса и отчаяния.
– Что сказал Романцов? – спросил Гардемарин.
– Передал просьбу поехать туда и посмотреть, только очень осторожно, чтобы самим не погибнуть. Выделил «Тигра».
– Собирай бригаду. Быстро. Ты с нами?
– Да, конечно.
– Значит так, едем втроём. Я, ты, обязательно возьмём с собой фельдшера Сашу Иноземцева. Он парень крепкий, если понадобится кого-то вытаскивать, поможет. Да и медицинский опыт у него хороший. Берём «Тигр», грузим всё, что может понадобиться для экстренной реанимации, сложной эвакуации, для работы в полевых условиях.
Через пять минут они уже были готовы к выезду. В укомплектованной бригаде, кроме Жигунова и Антонины, был молодой, но уже успевший многое повидать за полгода работы в госпитале фельдшер Александр Иноземцев, – как оказалось, настоящий специалист по тяжёлым травмам и ювелирной работе со сложным оборудованием в трясущемся кузове.
– Дроны, товарищ капитан, – тихо, но чётко напомнил фельдшер, проверяя надёжность креплений складных носилок. – Из штаба предупреждали, мне помощник Романцова сказал. Говорят, они сейчас в том секторе патрулируют практически без перерыва.
– Знаю, Саша. Поэтому едем максимально быстро и по возможности незаметно. До наступления темноты нам обязательно надо успеть. Если увидишь или услышишь что-то в небе – хоть шорох, хоть писк – сразу сообщай. Нам нельзя останавливаться. Ни на секунду.
Они почти бесшумно погрузились в бронированный автомобиль, который прозвали «Тигром» за его неуклюжую, квадратную мощь и проверенную способность выдерживать осколки и обстрел из стрелкового автоматического оружия. Двигатель взревел, низким рыком разрывая тишину госпитального двора. Когда машина выскочила за пределы территории, боец охраны закрыл за ними ворота, словно отсекая от безопасного пространства. Хотя все знали, что это по большому счету обманчивое впечатление: иначе бы некоторое время назад госпиталь не подвергся массированной атаке дронов, из-за чего было много разрушений и пострадали сотрудники.
Дорога до Синей Пристани превратилась в настоящий кошмар, растянутый в пространстве и времени. Это был уже не асфальт, а изуродованная, развороченная грунтовка, изрытая глубокими воронками от снарядов и колеями от гусениц тяжёлой техники. К тому же всё было густо засыпано снегом, который валился на землю с тяжёлого неба огромными хлопьями. «Тигр» то и дело проваливался в ямы, подпрыгивал на кочках и опасно кренился, заставляя медиков цепляться за поручни. Каждый удар колеса о рытвину отдавался в теле Дениса тупой, навязчивой болью в висках, сливаясь с тяжёлым, гулким стуком собственного сердца. Он смотрел в бронированное стекло и думал о том, что когда-нибудь и, возможно, очень даже скоро все это закончится, и он, наконец, сможет вернуться в Саратов к семье, желательно к тому моменту, когда его жена Катя подарит ему второго ребёнка.
Он сидел рядом с водителем, всем телом втянувшись вперёд. Постепенно мысли о семье были грубо вытеснены размышлениями о том, что могло случиться с коллегами из «неотложки». Он, военный врач, закалённый в горниле хирургического отделения, видевший все мыслимые и немыслимые ранения. Но там, на передовой, смерть была частью чудовищной логики боя, страшным, но ожидаемым следствием сражения. Здесь же, в том сообщении, речь шла о другом. О гражданских медиках, которые просто ехали выполнять свой долг – спасать, а не убивать.
Сотворённое над ними зло было иным – подлым, грязным, лишённым даже намёка на военную необходимость. Убийство медиков под знаком Красного Креста – не просто военное преступление, это циничный плевок в лицо самой идее человечности, в тысячелетние законы милосердия, которые должны были стоять выше сиюминутной ярости войны.
– Денис, – голос Антонины, донёсшийся с заднего сиденья, был напряжённым. В нём звучала не только тревога, но и мольба, – как думаешь, у них был хоть шанс? Они смогли выжить?
Жигунов не ответил сразу. Он чувствовал, как в словах медсестры пульсирует надежда – та самая хрупкая, упрямая сила, которая держала на плаву их всех, не давая опуститься на дно отчаяния. Эту надежду нельзя было убивать на корню, даже если все факты кричали об обратном.
– Даже если на них напал дрон, и они успели это понять, услышали его шум, то… – он прочистил горло, сдавленное спазмом. – Если успели выскочить до того, как... – начал Гардемарин, механически перебирая маловероятные сценарии, но сам не верил ни единому своему слову. «Прямое попадание. Взрыв». В словах из сводки не было места для «если». В таких обстоятельствах нужно сделать для своего спасения слишком много: успеть подбежать к двери, распахнуть её, выпрыгнуть наружу из едущего на полной скорости автомобиля, удачно приземлиться, потом спрятаться…
– Мы едем, чтобы помочь. И чтобы узнать наверняка. Это всё, что мы можем сейчас знать. Всё, что от нас зависит, Тоня, – ответил Жигунов.
Он ощущал, как над их головами, высоко в небе, под самыми облаками, постоянно раздавался едва различимый, но навязчивый, проникающий в самое нутро звук – высокочастотный зуд, похожий на жужжание гигантского металлического насекомого. Дроны. Всевидящие механические глаза противника. Они висели там, невидимые, бесшумные и беспощадные, готовые в любую секунду сбросить свой смертоносный груз, а может, резко спикировать и вонзиться с грузом взрывчатки.
Водитель, мрачный и сосредоточенный, вёл машину быстро и, насколько возможно в этих условиях, аккуратно, но Денис понимал – и это леденило душу – что даже такой способ передвижения не даёт полной гарантии выживания. Воздух был пропитан вражеской слежкой, насыщен ею, как болото ядовитыми испарениями.
Денис крепко сжал челюсти, пытаясь отогнать накатывающие образы. Сергей Романович, фельдшер. Коренастый, крепкий, с проседью на висках, но с неистребимым мальчишеским задором в смеющихся глазах. Он всегда, даже в самый адский дежурный день, находил пару скабрёзных, но смешенных анекдотов и нужные, простые слова для перепуганных пациентов. Марина Лазутина, молодая медсестра с двумя толстыми светлыми косами. Приехала сюда после обучения в колледже, полная наивного идеализма и горячего желания «приносить пользу людям». Дядя Вася, водитель с обветренным лицом. На дороге от Синей Пристани до райцентра он знал каждую яму, каждую промоину, каждый опасный поворот на этих убитых дорогах как свои пять пальцев и ворчал на качество сборки отечественных машин, поминая добрым словом того, кто придумал ту или иную деталь.
«Если это они, если живы, мы их вытащим. Во что бы то ни стало. Если нет...» – мысль резко оборвалась, наткнувшись на внутренний запрет. Жигунов не позволил ей оформиться, не дал ей права на существование. Вместо этого он с силой, почти физической, заставил себя сосредоточиться на здесь и сейчас: на заснеженной дороге впереди, на хрустальную, сверкающую серебром красоту деревьев за окном, на каждом звуке, врывающемся в кабину поверх рёва двигателя.
Они ехали уже около получаса, хотя по прямой расстояние было небольшим. Но из-за необходимости постоянно петлять, маневрировать, обходить открытые поля и потенциальные засады, путь растянулся в бесконечную полосу препятствий. Саша Иноземцев направлял многотонную машину с невероятной, почти интуитивной точностью, лавируя между стволами деревьев и развалинами кирпичных стен, что торчали из сугробов, как надгробья.
– Справа, в посадке, у развилки, – тихо, не отрывая глаз от лобового стекла, сказал водитель. Его голос был абсолютно ровным, но Денис уловил в нем новую ноту – насторожённость. – Кажется, там что-то есть. Не движется.
Военврач молча кивнул, подавая знак остановиться. По его расчётам, они были уже на самой окраине Синей Пристани, у того самого въезда, о котором говорилось в донесении. Вокруг воцарилась неестественная, давящая тишина, которую нарушал лишь глухой, отдалённый гул артиллерии, похожий на ворчание голодного зверя за горизонтом.