Часть 10. Глава 114
…неискренним, внезапным, даже подозрительным. Тем более что я… никогда прямо не говорил Ольге Васильевне о том, что она мне… ну, что она мне нравится. Всё как-то само собой складывалось.
«Вот это поворот, – едва не рассмеялась я внутренне, изо всех сил стараясь сохранить на лице серьёзное, сочувственное выражение. – То есть, как заделать молодой женщине двоих детей, так это пожалуйста, без лишних слов. А как сесть и сказать: «Ольга, давай распишемся», – так на это духу не хватает? Ай да Вежновец! Ай да хирург! Ну и намудрил ты жизненную историю, ничего не скажешь».
– Так а что вы, собственно, от меня хотите? – не выдержала я, разводя руками. – Чтобы я, как начальница, вызвала к себе Ольгу Васильевну и от вашего имени сделала ей предложение? В духе: «Коллега, вас хочет взять в законные супруги господин Вежновец, как вы на это смотрите?»
Кардиолог поднял на меня взгляд – не быстрый и испуганный, а медленный, тяжёлый, – и я была вынуждена резко отвернуться к окну, потому что чувствовала, как всё моё лицо расплывается в широчайшей, неконтролируемой улыбке. В его взгляде я прочитала полнейшее, безоговорочное согласие со сказанным. Он не шутил. Иван Валерьевич всерьёз, по-деловому, рассматривал вариант, при котором я, главный врач, приду к начальнику отдела кадров Тихонькой и сообщу ей нечто вроде: «А вы знаете, Ольга Васильевна, ко мне сегодня приходил доктор Вежновец. Он просит вашей руки и сердца. Ждёт ответа».
Сглотнув смех и собравшись с мыслями, я повернулась к нему обратно, стараясь придать лицу подобающую важность.
– То есть, если правильно понимаю ситуацию, Иван Валерьевич, вы предлагаете мне… стать своего рода свахой? – произнесла я медленно, подбирая слова. – Как в старину: у нас купец, у вас товар, за нашу куницу дайте красную девицу. Очень, мол, мы про неё много наслышаны: сама-де умнёшенька, прядёт тонешенько, точит чистешенько, белит белешенько?..
Он потупился, потом снова посмотрел на меня, и в его глазах, обычно холодных, промелькнуло что-то похожее на мольбу.
– Я никогда не думал, Эллина Родионовна, что когда-нибудь в жизни скажу кому-то эти слова, но в данном случае… – он тяжело вздохнул. – Да. Мне бы очень хотелось, чтобы вы мне помогли именно таким образом. Вы – человек авторитетный, уважаемый, и Ольга Васильевна к вам относится… соответствующим образом.
Это признание поставило меня в полнейший, абсолютный тупик. Я понятия не имела, чем в реальности занимаются свахи в двадцать первом веке, как они подходят к делу, что говорят, как организовывают эти щекотливые переговоры. Единственный живой пример представительницы этой древней (и слава богу, что не древнейшей) профессии у меня сохранился в памяти с детства после просмотра старого фильма «Женитьба Бальзаминова», где роль свахи блистательно сыграла Народная артистка СССР Лидия Смирнова – яркая, говорливая, хитрая. Я не такая. Я – Эллина Печерская, хирург и руководитель, привыкшая к протоколам, диагнозам и делам сугубо медицинским.
С другой стороны, во мне шевельнулось неподдельное, почти материнское желание помочь этому вдруг ставшему беспомощным человеку. Я понимала, насколько титанически трудно ему было не только принять это решение, но и переступить через свою гордыню, чтобы попросить о помощи. Мужчины в его возрасте, с багажом прожитых лет и положением, редко отваживаются на такие шаги, предпочитая сохранять статус-кво, даже если оно их не слишком устраивает. Да, есть примеры среди публичных людей – актёров, музыкантов, – женившихся поздно и на молодых. Но Вежновец не был ни богатым олигархом, ищущим красотку для представительства, ни уставшим от одиночества артистом. Он был кардиологом, пережившим инфаркт, который вдруг осознал, что за стенами операционной существует жизнь, требующая его ответственности.
Чтобы выиграть время и перевести разговор в более практическую плоскость, я задала следующий, логичный вопрос:
– Скажите, Иван Валерьевич, а когда вы примерно собирались сделать Ольге Васильевне предложение? У вас есть какие-то временные рамки? Может, вы приурочили это к какой-то дате?
– Насчёт времени, Эллина Родионовна, это вы совершенно правильно заметили, – оживился он, словно получив деловую повестку. – Я, к сожалению, не молодею. А недавно перенесённый инфаркт… Он со всей суровой наглядностью показал мне, насколько хрупка и мимолётна человеческая жизнь вообще, и моя в частности. Поэтому, разумеется, мне хотелось бы ускорить этот процесс, сделать всё как можно быстрее. Что касается конкретной даты… нет, я как-то не загадывал. Моё стремление узаконить отношения, знаете ли, – он снова замолчал, подбирая слова, – оно продиктовано в большей степени прагматическими соображениями. Я не буду больше ничего от вас скрывать: у нас с Ольгой Васильевной есть две дочки. Прелестные девочки. И я недавно вдруг с ужасом подумал: если со мной что-то случится, им будет чрезвычайно трудно претендовать на моё наследство, доказывать родство. Судебные тяжбы, нервотрёпка… Я не хочу этого для них. Я стремлюсь, чтобы они были моими законными дочерями с момента рождения. Чтобы если… вдруг мне станет хуже, они получили бы всё, что им положено, без проволочек и унизительных разбирательств.
Я неотрывно смотрела на Вежновца, и мне вдруг, с непреложной ясностью, показалось, что передо мной сидит совершенно другой человек. Настоящий, правильный, словно прежняя личина сползла, обнажив истинное лицо. Исчез тот напыщенный, самодовольный и наглый бюрократ от медицины, тот вызывающе равнодушный, а подчас и откровенно жестокий, алчный тип, которым Иван Валерьевич был ещё совсем недавно. Он сидел в этом же кабинете, но тогда крутил в руках массивную золотую ручку, корча из себя как минимум Наполеона в масштабах одной-единственной, но безраздельно подвластной ему клиники. Его высокомерие было тогда почти осязаемо, оно давило и заставляло нервничать.
Теперь же передо мной был растерянный, почти беззащитный мужчина. Заботливый отец двух девочек, чьи фотографии он, запинаясь, показывал на телефоне, и который искренне, до дрожи в голосе, хотел обеспечить им спокойное и комфортное будущее. А ещё – человек, отчаянно пытающийся загладить вину и осчастливить Ольгу Тихонькую, ту самую, на которую прежде не удосуживался смотреть, как на свою избранницу.
Мне, разумеется, оставалось только догадываться, как же она намучилась все эти годы, пока не могла рассчитывать даже на грошовое, минимальное внимание Ивана Валерьевича. А ведь он, надо признаться, одно время демонстративно, на глазах у всего коллектива, полностью игнорировал её. Даже ходили устойчивые, шёпотом передаваемые слухи о том, что главврач ищет повод уволить Тихонькую из клиники без всяких выходных пособий.
Видимо, стыдился своей мимолётной связи с ней, этой слабости, которая могла запятнать его стремительную карьеру. Почему он всё-таки не решился так подло поступить? Я не знала. Загадка. Может, где-то в глубине души совесть замучила, а может, просто испугался скандала, который Ольга могла тихо, но метко устроить.
– Иван Валерьевич, – ответила я после небольшого, но тяжёлого раздумья, взвешивая каждое слово. – Давайте поступим так. Мне нужно время. Я проконсультируюсь с близкими людьми, обдумаю, как всё это можно провернуть с наименьшим риском провала. Мы потом с вами встретимся и снова, уже детально, всё обсудим. Только, разумеется, не здесь, – я повела рукой вокруг, обозначая стены, насквозь пропитанные служебной иерархией, – а где-нибудь в более нейтральном, подходящем месте. В тихом кафе, например. Как вам такая идея?
Вежновец просиял так, будто из-за тяжёлых туч внезапно выглянуло солнце. Его лицо, прежде замкнутое и настороженное, помолодело и осветилось искренним, почти детским облегчением.
– Да, Эллина Родионовна, разумеется! Это прекрасная идея! Я согласен на любые условия и с большой радостью буду ждать. Очень, очень буду ждать вашего звонка, – он довольно резво, с непривычной для его прежней важной осанки энергией, встал, по-юношески лихо развернулся на каблуках и почти выпорхнул из моего кабинета, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый шлейф дорогого французского парфюма. Что поделать, должность и влияние теперь у него были иные, скромнее, а вот привычка к элитарным вещам, к этому сладкому запаху статуса и богатства, осталась неизменной, как вросшая в кожу метка прошлой жизни.
Дверь за Вежновцом тихо закрылась. Я медленно опустилась в кресло, позволив себе на мгновение закрыть глаза. Пальцы сами нашли округлившийся живот под тканью блузки – жест, ставший за последнее время рефлекторным, якорем спокойствия.
«Сваха, – с горьковатой усмешкой подумала я. – Эллина Родионовна Печерская, главный врач клиники имени Земского, и вдруг – посредник в сердечных делах между кардиологом-инфарктником и начальницей отдела кадров».
Ситуация была настолько абсурдна, что даже привычная тревога, скребущая на душе при одном виде Ивана Валерьевича, отступила, сменившись растерянностью. Как? С чего начать? Я прекрасно знала Ольгу. Она не глупа, за годы работы обросла прочной раковиной скрытности и осторожности, и за её всегда ровной, профессиональной улыбкой было не разглядеть, что творится внутри. Да и сам Вежновец… Его внезапная отеческая озабоченность трогала, но не отменяла всего прошлого. Как быть честной, не превратив этот разговор в унизительную формальность?
Мне нужен был совет. Не начальственный, не по должности. Чисто человеческий, мудрый и лишённый нашей общей клинической предвзятости. В голове, словно спасательный круг, всплыло одно-единственное имя: Маша Званцева.
Мы не виделись несколько дней. После всей той норвежской истории, после их стремительного, почти беглого возвращения, жизнь разбросала нас по своим срочным делам. Я по ним – по Маше и Даниле – безумно соскучилась. В спокойной, чуть ироничной рассудительности подруги было то, чего мне сейчас так не хватало: умение размотать самый запутанный клубок, не рвя нитей.
Решив не откладывать, я набрала её номер.