Часть 10. Глава 116
«Тигр» с глухим стуком остановился за обломками деревянного забора, который когда-то ограждал чей-то дом, а теперь, за время снегопада превратившись в огромный сугроб, служил единственным укрытием. Медики вместе с водителем почти одновременно выскочили из машины, инстинктивно прижавшись к её бронированному корпусу, всматриваясь и вслушиваясь. Холодный воздух, пахнущий горелыми резиной, краской, пластиком и чем-то горьким, ударил в лицо. Они замерли, вглядываясь вперёд.
Впереди, метрах в пятидесяти, на том месте, где должна была начинаться дорога в посёлок, находилось нечто. В этой бесформенной куче с огромным трудом угадывалось то, что когда-то было белой машиной «Скорой помощи» с красным крестом, символом надежды и спасения. Теперь это был не просто повреждённый автомобиль. Это был страшный памятник нацисткой жестокости. Груда искорёженного, почерневшего от огня металла, разбросанная взрывной волной по широкому, беспорядочному радиусу. Кабина смята, будто по ней ударили огромным молотом, кузов разорван в лохмотья. Все это даже не горело и не дымило, а давно остыло, присыпанное снегом.
Масштаб разрушений говорил сам за себя – взрыв был не просто сильным. Он был чудовищным, сконцентрированным, целенаправленным. Машину не повредило – её буквально изувечило, словно консервную банку, по которой проехал танк. О том, что она когда-то принадлежала медицинскому учреждению, напоминали только несколько оставшихся красных крестов со вспучившейся от огромной температуры краской.
Тишина вокруг этой груды была самой громкой из всех, что Денис когда-либо слышал.
– Господи, – прошептала Антонина, закрывая рот рукой, и её голос прозвучал как сдавленный стон, затерявшийся в гнетущем безмолвии этого места.
Военврач Жигунов почувствовал, как холодный, тяжёлый ком подступает к горлу, сжимая его и мешая дышать. За годы работы здесь он видел много разрушений, но вид уничтоженной, безоружной машины с красным крестом – символа, который должен был быть священен для всех, – вызывал не привычное онемение, а острую, жгучую, почти физическую боль. Она создавалась, чтобы спасать, а не становиться мишенью и, как следствие, гробом.
– Покорёженный металл, – пробормотал Саша, и его слова, холодные и техничные, контрастировали с ужасом на лице. – Температурное воздействие, характер деформации... Похоже на прямое попадание управляемой ракеты или мощного крупнокалиберного снаряда. Целенаправленный удар.
Жигунов с силой встряхнул головой, отгоняя паралич ужаса. Он был хирургом, и его мозг, натренированный тысячами операций, требовал действия. Логика, план, последовательность шагов – только это могло заглушить нарастающий крик отчаяния, рвущийся из груди вместе со словами в адрес тех, кто все это сотворил.
– Так, слушайте меня внимательно, – голос Гардемарина прозвучал резко, заставив коллег вздрогнуть. – Машина уничтожена, факт. Но... – он сделал паузу, его взгляд лихорадочно скользил по окружающему белому пространству, пытаясь выцепить хоть какую-то нестыковку, дающую право на надежду. – Но тел не видно. Ничего живого или... неживого. Взрыв был мощным, он мог отбросить их, оглушить. Возможно, они успели отбежать, услышав подлёт, и спрятались в ближайших подвалах или где-то ещё.
Эта мысль была отчаянной, почти нелогичной при виде тотального уничтожения, но она была необходима, потому что давала им не только право, но и моральный долг на поиск. Без этой тени сомнения они были бы просто сборщиками погибших, а становится ими ох как не хотелось.
– Антонина, ты остаёшься здесь, у «Тигра», – приказал он. – Прикрывай нас, следи за небом и округой. Любой непонятный звук – сразу сообщай. Саша, со мной. Ищем все возможные укрытия: подвалы, погреба, заросли. Любые следы и признаки движения. Работаем быстро и тихо. Помним о дронах. Каждая секунда на открытом месте – риск.
Они двинулись вперёд двумя тенями, отделившимися от мощного корпуса «Тигра». Их путь представлял собой череду коротких, резких перебежек от одного островка относительной безопасности к другому. Место атаки оказалось пустынным перекрёстком на въезде в посёлок, окружённым скелетами полуразрушенных домов.
Поиски начались с ближайших, самых очевидных руин. Хирург и водитель, действуя синхронно, словно на секретной операции, методично осматривали потенциальные укрытия: заваленные входы в подвалы, ниши в грудах камней.
– Коллеги! Медики! Отзовитесь! Это свои, мы из госпиталя! – звал военврач Жигунов, стараясь, чтобы его голос был слышен как можно дальше вокруг.
Ответом была только все та же мёртвая, абсолютная тишина. Она висела в воздухе, тяжёлая, давящая, и лишь усиливалась контрастом с едким, въедливым запахом гари.
Они обошли ближайшие метров сто, расширяя круг. Ничего. Ни единой капли крови на камнях, ни стона, доносящегося из-под завалов, ни даже брошенной впопыхах медицинской сумки или оторванного ремня. Это отсутствие любых следов было зловещим. Если бы люди успели выскочить, инстинкт и профессиональный долг заставили бы их схватить хоть что-то из оборудования. Если бы они были ранены и пытались уползти, снег сохранил бы хоть малейший след борьбы за жизнь.
– Ничего, товарищ капитан, – доложил Саша, вернувшись из-за угла полностью обрушившегося дома. Его лицо в свете зимнего дня было пепельно-серым, глаза печальными. – Ни души. Ни признаков. Как будто... как будто их и не было здесь вовсе. Стёрло.
Жигунов вернулся к эпицентру кошмара – к месту взрыва. Он стоял перед этим покорёженным, холодным остовом, который ещё совсем недавно был символом жизни, помощи и надежды. Если они не спрятались, то... логика, беспощадная и железная, вела лишь к одному умозаключению. Военврач опустил взгляд, почти не надеясь, на землю у своих ног. Вокруг лежали обломки: мелкие и крупные, растопившие снег вокруг себя куски металла, крупицы стекла, оплавленные куски пластика. И среди этого хаотичного слоя что-то привлекло его внимание – не блеском, а знакомой фактурой.
– Стоп, – резко сказал он, замирая на месте.
Жигунов присел на корточки. Пальцы, привыкшие к тончайшим хирургическим манипуляциям, дрогнули, когда он поднял с земли небольшой, запачканный сажей и грязью, но все ещё узнаваемый лоскут ткани. Это был обрывок специализированной медицинской куртки или брюк. Ярко-синий, из той самой ткани, с характерным прорезным карманом для ножниц или пинцета. Он видел такую одежду каждый день. Он точно знал, что это.
– Саша, подойти ко мне, – его голос прозвучал глухо.
Водитель встал рядом, наклонился. Денис молча показал ему находку, зажатую между пальцами.
– Смотри, – коротко бросил военврач, и в его голосе была сталь. – Если они выскочили целыми и успели добежать до укрытия, почему обрывки их униформы находятся здесь?
Они переглянулись, и в глазах водителя мелькнуло то же леденящее понимание. Без слов начали новый, теперь уже целенаправленный и страшный осмотр центральной зоны, где лежала самая большая, бесформенная груда искорёженного металла, бывшая когда-то средней частью «Газели». Металл был скручен в причудливые, неестественные спирали, спрессован, как бумага в кулаке. Но в одном месте, там, где, по остаткам конструкции, должно было находиться водительское сиденье, деформация была особенно плотной, сконцентрированной.
– Смотрите, – тихо, почти беззвучно сказала Анна, которая, не в силах оставаться в стороне, подошла ближе, нарушив приказ. Её палец, дрогнув, указал на тёмный провал в этом металлическом месиве. – Там... в глубине. Что-то красное.
Это был не цвет крови – слишком яркий, искусственный. Скорее, кусок оранжевого пластика укладки. Но именно рядом с этим пятном… Жигунов, не произнося больше ни слова, опустился на колени. Всё его существо кричало, чтобы он остановился, но хирург, как автомат, начал осторожно разгребать мелкие, острые обломки, покрывавшие это место. Его пальцы, защищённые толстыми тёплыми перчатками, отодвигали осколки стекла и металла. И там, в глубине, под снегом, что-то было.
Они работали втроём, в гнетущем, тяжёлом молчании, нарушаемом лишь скрежетом металла и собственным прерывистым дыханием. У них не было аварийно-спасательного оборудования, никакой тяжёлой техники – только собственные руки, ломик и сапёрная лопатка, всегда лежавшие в «Тигре» на такой случай. Каждый сдвинутый, отогнутый с немыслимым усилием кусок искорёженного металла отдавался в ночной тишине оглушительным, предательским скрежетом.
Все физически ощущали, как этот шум, похожий на стон, расходится по округе, боясь, что он привлечёт внимание невидимых стражей в небе. Но остановиться теперь уже не могли – что-то сломалось внутри, и процесс обрёл свою собственную, жуткую инерцию.
Жигунов чувствовал, как прочные перчатки рвутся об острые, как бритва, края обломков. Он работал теперь не как хирург, оперирующий живое тело, а как археолог на раскопках цивилизации, погибшей в один миг, раскапывающий не историю, а самую страшную, самую свежую тайну смерти. Он отбросил в сторону с глухим стуком массивный кусок обшивки, на котором ещё угадывались обгоревшие буквы «С…ор…я».
Спустя десять минут изматывающей, почти животной работы, им удалось, вставив лом в щель, немного отогнуть примятую, как бумага, часть боковой двери фургона. И тогда свет их тусклых, направленных точно в щель фонарей выхватил из темноты картину, которая навсегда врезалась в память.
Сначала – ещё один, более крупный лоскут все той же ярко-синей ткани, не просто лежавший, а будто впаянный в расплавленный и застывший металл. Затем – фрагмент мужского ботинка. И, наконец, то, что разом похоронило последние призрачные сомнения и оставило в душе только ледяную, неопровержимую пустоту.
– Дядя Вася, – выдавил из себя Александр.
В глубине того, что раньше было салоном, под спрессованной грудой металла и пластика, они обнаружили останки. Слово «тела» здесь уже не подходило. Чудовищная сила взрыва была такова, что все, что было внутри, стало частью конструкции, единым целым с искорёженным железом. Бригада «Скорой» не успела ни вскрикнуть, ни испугаться, ни попытаться укрыться. Они погибли в долю секунды, на своих рабочих местах, в той самой точке пространства, где их и застал удар.
Денис закрыл глаза, ощутив, как под веками нарастает жгучая волна. Он почувствовал, как его плечи, спина, вся фигура бессильно опускаются под невыносимой, осязаемой тяжестью этой правды. Та хрупкая, отчаянная надежда, которую он, как щит, держал перед собой все это время, разлетелась вдребезги, оставив только холодный пепел в душе.
– Их трое, – проговорил он, открыв глаза. Голос его был хриплым, чужим. – Все трое. Здесь.
Они продолжили разбирать обломки, но теперь с совершенно иной, мрачной целью. Не в поисках жизни, а для того, чтобы аккуратно, с немыслимым уважением и болью, собрать то немногое, что осталось от их товарищей. Это была самая тяжёлая, самая гнетущая и физически, и морально работа, которую Жигунову когда-либо приходилось выполнять. Каждая найденная деталь – клочок формы со следами гари, обугленный обрывок медицинской карты, маленькая личная вещица – вонзалась в сознание, как заноза, напоминая о живых людях, которые стояли за этими предметами.
Антонина, осторожно перебирая мелкие обломки у того места, где предположительно было пассажирское сиденье, нашла маленький, почерневший от огня нательный крестик на обгоревшей цепочке. Он принадлежал Марине Лазутиной – той самой молодой, светловолосой медсестре, которая в прошлый раз, когда, доставив беременную женщину, их бригада отдыхала в госпитале, мечтательно говорила о мирной жизни, о любви, о детях.
– Мы не можем их здесь оставить, – сказал военврач Жигунов, и в его словах не было просьбы, а холодный, стальной приказ, рождённый скорбью. – Мы должны забрать их с собой. Всё, что можем. По закону, здесь должны, конечно, поработать следователи, но когда им только обстановка позволят, неизвестно. Так что всю ответственность беру на себя.
Процесс сбора был долгим, мучительным и невыразимо печальным. Они работали весь световой день, в гробовой тишине, освещая место работы лишь призрачным лучом фонариков, направленных строго вниз, чтобы не создать лишний световой ориентир. Каждый из них погрузился в свои мысли, но чувство, объединявшее их, было общим и ясным: бессильный, сжигающий изнутри гнев и глубокая, всепроникающая, удушающая скорбь. Погибшие были не солдаты с автоматами в руках, а медики. Их убийство стало военным преступлением.
Когда совсем стемнело, работа была закончена. Жигунов и члены его бригады аккуратно погрузили всё, что смогли собрать, в специальные мешки. «Тигр», всегда служивший спасению, теперь должен был везти в своём чреве самый тяжёлый груз – молчаливую, неподъёмную тяжесть невосполнимой потери. Жигунов напоследок снова остановился около «Скорой помощи».
– Денис, поехали, – позвала его Антонина. – Нам пора. Их ждут.
Военврач молча кивнул, не чувствуя физической усталости – её затмило полное эмоциональное оцепенение, ватная пустота, в которой лишь изредка сверкали острые осколки горя и ярости. Он тяжело влез в кабину. Водитель тронул с места.
Обратный путь казался ещё тяжелее и длиннее. Теперь они везли не хрупкую надежду, а неподъёмный, давящий груз скорби и осознания полной беззащитности. Денис смотрел в заснеженное окно на проплывающие руины. Он уже знал, что через несколько часов, отмыв руки от сажи, он снова будет стоять под ярким светом операционной, спасать жизни и делать это с новой, титанической силой, потому что теперь ему предстояло трудиться за Сергея Романовича, чьих шуток больше никто не услышит. За Марину Лазутину, чьи мечты развеялись с дымом. За дядю Васю, который больше не будет ворчать на дороги.
Их смерть была больше, чем личная трагедия. Это была кровавая надпись на стене, напоминание: в битве с нацизмом нет тылов, нет священных символов, которые остановят бешеного зверя. Есть только долг, который становится последним прибежищем чести. И есть враг, для которого Красный Крест – не защита, а прицельная метка, и клятва Гиппократа – пустой звук. «Синяя Пристань, – пронеслось в голове Жигунова, и эти слова стали клятвой, обетом, памятником. – Мы не забудем. Никогда».