К вечеру погода слетела с катушек.
С утра было солнечно и тихо, а сейчас мокрый снег валил хлопьями.
Клавдия стояла у двери клиники, глядя на улицу, и никак не могла решиться выйти.
За стеклом машины ехали медленно, как в аквариуме, свет фар размазывался в белые полосы.
Люди, закутавшись в шарфы, перебегали дорогу, поднимая воротники и наклоняя головы, словно боялись, что снег может разрезать кожу.
— Ужас, — сказала Ира, заглянув ей через плечо. — Ты на чём?
— На автобусе, — ответила Клавдия. — До метро, а там посмотрим.
— Может, такси вызовешь? — Ира уже доставала телефон. — Посмотри, это ж катастрофа.
— Не надо, — покачала головой Клава. — Всё нормально. Доберусь.
Слово «нормально» опять прозвучало внутри глухо.
После сегодняшнего разговора в ординаторской оно стало почти физическим — как если бы кто‑то положил ей на грудь тёплый камень и сказал носить, не снимая.
Она натянула капюшон куртки, поправила шарф, проверила, на месте ли документы и ключи, и толкнула дверь.
На улице сразу пахнуло выхлопами.
Снег моментально облепил ресницы.
Клавдия моргнула, пошла вперёд, стараясь ставить ноги уверенно: под шапкой снега можно было легко не заметить ледяную корку.
У остановки толпились люди, уже злые, промокшие.
Кто‑то ругался на водителей, кто‑то — на мэрию, кто‑то на жизнь вообще.
Нужный автобус так и не показывался, в пробке где-то стоит.
«Пойду пешком до следующей, — решила она. — Всё равно там переход, от него рукой подать».
Она свернула в сторону, привычно обогнула ларёк с кофе, который уже закрыли, и вышла к пешеходному переходу.
Этим переходом она пользовалась почти каждый день: длинная «зебра», по обе стороны — широкая дорога, светофор с медленным таймером.
Зелёный сигнал и люди двинулись.
Клавдия шагнула вслед, поправляя капюшон.
Снег бил в лицо, лип к губам.
Город шумел, но в этой белой завесе звук тоже стал глухим, размытым.
Клавдия поймала себя на мысли, что всё вокруг будто снято с лёгким размазыванием — как дешёвый фильтр в телефоне.
«Кто‑то вот сейчас в тёплом городе сидит, — подумала она, вспоминая фотки Лены. — В лёгкой куртке, на море, и ему даже в голову не приходит, что здесь снег по колено».
Она усмехнулась и подняла взгляд — к тому самому светофору, который уже начинал мигать.
И в этот момент увидела её.
Женщина в пёстрой длинной юбке стояла у края дороги, чуть впереди от общей толпы.
Сверху её накрывал большой тёмный платок, по краю которого снег наметал неровные белые кружева.
Она выглядела так, словно не совсем вписывается в этот московский пейзаж: слишком яркая, явно из другого места.
В руках — старый пакет Wilberries, с которого облезла надпись.
Клавдия заметила её краем глаза, но поначалу не придала значения.
Женщина, как женщина.
Снег бил в лицо, зелёный человечек мигал всё чаще.
Люди ускорили шаг, кто‑то почти побежал.
Клавдия тоже прибавила.
И тут справа послышался визг тормозов.
Она повернула голову и увидела: чёрная машина, вынырнув из белой пелены, несётся прямо к переходу, водитель явно не собирается останавливаться.
На её полосе ещё никого не было, но женщина в пёстрой юбке сделала шаг вперёд — как будто решила проскочить.
Время на долю секунды растянулось.
Клавдия увидела, как снежинки зависли в воздухе, как чей‑то пакет с покупками медленно выскальзывает из рук, как в глазах женщины мелькает то ли решимость, то ли простая невнимательность.
И этот шаг.
Ещё один.
Прямо под фары.
Клавдия не успела подумать.
Тело отреагировало раньше.
Она рванулась вперёд, почувствовала, как натянулся шарф, как нога поскользнулась на льду, как сердце на мгновение ударило где‑то в горле.
Рука сама потянулась к женщине — не к пакету, не к локтю, а как-то сразу за плечо.
— Осторожно! — крикнула она, но голос утонул в снежном шорохе и реве мотора.
Она толкнула женщину в сторону, сама полетела вперёд, боком.
Снег принял её мягко, но удар всё равно вышел ощутимым: воздух вылетел из лёгких, в глазах на секунду потемнело.
Совсем рядом пронеслась машина.
Послышался глухой удар по тормозам, чья‑то ругань, длинный протяжный сигнал.
Клавдия лежала, вжимаясь щекой в холодный снег, и слышала только собственное сердцебиение — громкое, частое, как удары в закрытую дверь.
— Дура, что ли?! — донеслось издалека, но это было не ей.
Она вдохнула, попыталась подняться.
Тело отзывалось болью в колене и локте, но в остальном казалось целым.
Рядом кто‑то возился, задыхаясь, кашляя.
Клавдия повернула голову: женщина в пёстрой юбке сидела на асфальте, придерживая руками пакет, который чудом не порвался.
— Вы как? — выговорила Клавдия, поднимаясь на колени. — Вам больно?
Голос включил её профессиональный инстинкт.
Страх и адреналин отступили на шаг — вперед вышла привычка оценивать состояние пострадавшего.
Она потянулась к женщине, осторожно коснулась её плеча.
— Головокружение есть? Руки, ноги чувствуете?
Женщина подняла на неё глаза.
Глаза были почти чёрные, с мелкими морщинками в уголках — годы, явно проведенные не на курортах.
— Чувствую, девочка, — сказала она хрипловато. — И землю, и небо чувствую.
Люди вокруг уже суетились: кто‑то ругался на водителя, кто‑то снимал на телефон, кто‑то предлагал вызвать «Скорую».
Машина остановилась чуть дальше, водитель вышел, громко оправдываясь, что торопился в больницу.
Клавдия почти не слушала.
Она смотрела на руки женщины, на то, как та пытается встать, как опирается на колени.
— Подождите, не вставайте резко, — сказала Клава. — Давайте я вам помогу.
Она протянула руку, чтобы помочь, и в этот момент капюшон съехал с её головы, а шарф чуть сполз вниз.
Снежинка растаяла прямо на подбородке, оставив мокрую дорожку.
Женщина замерла.
Её взгляд резко опустился вниз — на подбородок Клавдии.
Там, где у Клавдии с детства было небольшое родимое пятно, не слишком заметное, но упрямо остававшееся с ней, сколько бы она ни смотрела на себя в зеркало.
Цыганка — теперь сомнений не было, кто она — медленно протянула руку, не касаясь кожи, а словно проверяя, не мерещится ли.
— Вот оно, — прошептала она.
— Что? — не поняла Клавдия.
Женщина подняла глаза.
Теперь в них не было растерянности — только пристальный, внимательный взгляд, в котором смешались удивление, узнавание и что‑то вроде страха.
— Родинка, — сказала она тихо. — На подбородке. Как у него.
— У кого?
Женщина всмотрелась в неё ещё пристальнее, будто отмеряя что‑то в её лице, чертах, взгляде.
— Ты чья будешь, девочка? — спросила она серьёзно. — Как твоё отчество?
Снег продолжал падать.
Машины сигналили, пешеходы обходили их стороной, как очередную городскую сцену, которую легче не замечать.
А для Клавдии мир сузился до этих тёмных глаз и тёплого, почти шепчущего голоса, в котором прозвучало самое страшное и долгожданное в её жизни:
она вдруг почувствовала, что сейчас речь пойдёт не о случайности, а о той части её истории, о которой все молчали.
продолжение