Из дел Уфимского (прежнего Оренбургского) губернского правления изложенное Павлом Львовичем Юдиным
В памяти уфимских заводских крестьян сильно сохранился образ приказчика Чижова, который наказывал рабочих положительно ради своего удовольствия и для поддержания престижа. Осмотрит он в куренях (место для выжига угля) работы, все найдет исправным и довольный отправится домой, в Катав-Ивановский завод.
"Слава Богу, - думают крестьяне, - проводили". Но не тут было. По дороге Чижов мог вспомнить: "Ах, чёрт возьми, как же так, сегодня ни одного мужика не отхлестал, и с половины пути возвращается назад".
- Эй, Иван, возьми-ка розги, да отпори-ка Макара. Я, кажется, давненько его не бил.
- Помилуйте, Дмитрий Антоныч - взмолится тот, - да за что же? Чем я провинился?
- Знаю, брат, что ты невиновен, но нельзя приказчику, побывав в куренях, не отпороть никого. Что же про меня будут говорить на заводе? Пойми ты, дурья башка Скажут, что приказчик не строг, плохо осматривает работы, коли не побил никого. Нет, брат, ложись. Хоть ты, может быть, не Макар, а Захар, а все-таки выпороть тебя, хоть не больно, а надо.
Да, были времена, - "лихие времена".
В Катавских заводах, насчитывается единственный пример, как приказчик Утушкин, за дерзкие свои поступки с народом, после целого ряда жалоб губернской власти, наконец, был привлечен к ответственности и заключен в тюрьму.
Народ не поверил своим глазам, когда земский исправник Оршеневский, во всей форме и орденах, приехал арестовать его, как самого высокого преступника, явился на завод. Дело было утром. Утушкин сидел в заводской конторе и делал распоряжения: кого выпороть розгами, кого отправить в острог, кому заняться какой работой, когда туда вошел исправник.
- Утушкин - обратился он к нему, - за все твои злоупотребления властью, по распоряжению начальства, именем закона, я арестую тебя.
Приказчик некоторое время смотрел на Оршеневского, точно хотел сказать: "Не с ума ли ты сошел? Кто же, мол, его, главного здесь хозяина, арестовать может?". Исправник повторил свое требование.
- Не имеешь права, - крикнул Утушкин. Я здесь уполномоченное лицо, я делаю все, что следует, в интересах владельца, и никто не имеет права распоряжаться здесь, кроме меня и хозяина. А вас я знать не хочу. Знайте, что, если я донесу владельцу, вы поплатитесь за эту дерзость. Убирайтесь к чёрту
Но исправник вперед предвидел такой ответ и, конечно, пришел не с пустыни руками и не один. Он отворил дверь и махнул кому-то. Явились 3 казака, схватили Утушкина, заковали его в железа и посадили, сначала в заводской острог, где уже сидело 10 крестьян, ранее посаженных им. К дверям был приставлен казачий караул, с приказанием не допускать к нему никого.
Но народ и без того боялся показаться ему на глаза. Даже тогда, когда его отправляли в тюрьму, в Уфу, крестьяне не показывали носа из своих домов, а то, чего доброго, соскочит с тележки, да и отпорет тут же, "зачем-де глазеете?".
Дорогой Утушкин не переставал уверять всех, что "он скоро вернется, и по-прежнему будет тиранить народ". Но этому не суждено было сбыться; он умер в тюрьме, не дождавшись суда и расправы над ним.
Чрезвычайный антагонизм между рабочими и служащими, особенно, замечался на Верхне-Исетских заводах: Усть-Катавском (построен 1759), Катав-Ивановском (1755), Юрюзанском (1758) и Миньском (1762): в 1829 году они принадлежали княгине Анне Григорьевне Белосельской-Белозерской, супруге князя Александра Михайловича.
Чем объяснить непримиримую вражду первых с последними - Бог весть.
Можно только предполагать причину, что раньше заводы эти принадлежали синбирскому купцу Ивану Борисовичу Твердышеву, а крестьяне и рабочие были выходцами из других областей, переселенные сюда чуть не насильно, когда, после 1735 года, "по проекту" секретаря сената Кирилова, предположено было образовать новую губернию - Оренбургскую, куда приглашали "не только желающих, но различным предпринимателям, кто бы они ни были, дозволялось покупать из центральных губерний крестьян и переводить их на новые нетронутые земли".
Служащие же, т. е. приказчики и управляющие, назначались большею частью из своих, из синбиряков, которые на остальную братию - рабочих, смотрели свысока, мол, не нашего поля ягода.
Рабочими же были, по преимуществу, крестьяне Рязанской и Московской губерний, селившиеся на новых местах отдельно друг от друга, т. е. выходцы из одного селенья от поселенцев, вышедших из другой губерний или уезда, застраивались особыми улицами, которые и по днесь носят названы тех сел и деревень, откуда вышли эти крестьяне, как, например, Никольская, Никитинская, Калиновская и проч., и, конечно, редко сходились с теми поселенцами, которые были присланы сюда самим хозяином и жили здесь на особливом, льготном, положении.
Даже после смерти в 1771 году Твердышева, умершего бездетным, заводы эти по наследству перешли к сестре его, бывшей замужем за Мясниковым, а эта последняя при выдаче своей дочери Екатерины Ивановны замуж за статского советника Григории Васильевича Козицкого, отдала ей все заводы Катавские в приданое, от которой они потом, также в качестве приданого, перешли к дочери Анне Григорьевне.
На заводах этих остались те же порядки, какие были и во времена "купеческого управления" и на крестьян, - помещицей их, мало обращалось внимания, которая, видимо, не знала, до чего тут доходило самоуправство служащих, хотя главное управление заводов было в Петербурге под ее личным руководством.
В сентябре 1828 года, заводской служащий Илья Тараканов написал просьбу и вместе с заводскими рабочими подал ее оренбургскому гражданскому губернатору, действительному статскому советнику Осипу Львовичу Дебу, изложив подробно, как приказчики "чинили им обиды, жестокие побои и притеснения".
К прошению этому приложили руки 2571 человек.
Но губернатор Осип Львович, вместо того, чтобы, в виду серьезности дела, самому лично на месте проверить эту жалобу и разобрать дело или хотя, по крайней мере, командировать из Уфы для производства следствия особого своего чиновника, распорядился очень неумело.
Тараканова, якобы главного возмутителя и зачинщика, он приказал без всякой причины заключить в тюрьму, а производство дознания поручил управляющему тех же Катавских заводов, подполковнику Гаферланду.
Гаферланд, само собой, разумеется, выгородил, во всем, своих подчиненных служащих, действовавших, как потом оказалось, по его же наущениям, и обвинил во всем крестьян, препроводив из них 5 человек в тюрьму. Народ не выдержал. "Гаферланд чиркнул спичкой, огонь вспыхнул, и начался пожар, такой пожар, который потом пришлось заливать вооружённой силой".
Дело началось, можно сказать, из-за пустяков, но потом, благодаря неумелым распоряжениям, разгорелось в открытое возмущение.
24-го мая этого, 1829 года, в Юрюзань-Ивановский завод приехал земский исправник Кауров, которому, после Гаферланда, было поручено дальнейшее производство следствия по "рабочей жалобе". Но едва только он успел остановиться на квартире, как к нему, с жалобой на приказчика Максима Костина, явился рабочий Егор Шерстенев. Хотя жалоба эта заключала самое заурядное явление в заводском быту, но исправник почему-то придал ей иное значение, чем следовало в сущности.
Шерстенев рассказывал, что, "состоя при заводе сотенным урочником, он весь месяц май, вместе с сыном, провел в дровосеках, где принимал куренные дрова для жжения угля. Окончив приемку, он 22-го числа возвратился в Миньский завод, но на другой день приказчик Костин отдал приказание отправиться его сыну Фёдору в деревню Шубину за тесом, при чем выдал ему, для этой работы, один только стан колес, которые были никуда не годны, сырые и неокованные.
В виду этого, Шерстенев не исполнил приказания приказчика, а купив у соседа новый стан колес, отправился в поле, на распашку земли для посева. Костин признал такой поступок за "ослушание", вытребовал к себе Шерстенева и оштрафовал его лозами, при этом "и сам таскал его за волоса".
По опросе свидетелей, действительно подтвердилось, что Шерстенев был наказан розгами, но "приказчик за волоса его не таскал". Напротив, сам Шерстенев, после его оштрафования, ругал Костина "буяном", "разбойником и кровопийцей".
Усматривая в сей неправильной жалобе непозволительный поклеп на строгость Костина, исправник, недолго думая, приказал бывшему с ним унтер-офицеру горнозаводской команды "взять Шерстенева под стражу".
"Ребята, заступитесь!", - крикнул Шерстенев толпившемуся около квартиры исправника народу, потом рванулся, оторвал у унтер-офицера рукав и был таков.
Крестьяне, предводительствуемые своими односельчанами: Строевым, Сырцовым, Шиндиным и Слепцовым, зашумели и стали настойчиво требовать "наказать Костина за Шерстенева". Исправник сначала ласково уговаривал их, потом начал на них кричать и стращать угрозами. Но это мало помогло делу. Народ еще больше заволновался.
В виду такого оборота дела, для успокоения рабочих, исправнику следовало бы хоть наружно показать, что он сочувствует им и готов наказать приказчика. Наконец, чтобы оградить себя и спасти Костина, он мог временно даже арестовать его.
Но вместо этого он вынул из своей папки Высочайший манифест от 12 мая 1826 г. и указ Правительствующего Сената от 10-го августа 1826 г. и прочел их крестьянам (их общий тезис: крестьяне, не повинующиеся предписаниям законов, (повиноваться своим господам) будут предаваться военному суду).
Тут поднялся такой шум, гвалт, гам, крики, полетели камни в окно, что исправник давай Бог ноги, сел в тележку и уехал в соседний Катав-Ивановский завод.
Обо всем случившемся, конечно, сообщено было губернскому начальству, а Юрюзань-Ивановская контора, чтобы еще больше обвинить крестьян, следом за этим послала исправнику донесение, что "75 человек урочных углесидов, некоторые не склав в кучи дрова, другие, хотя и склали, но, не осыпав землей и не обложив дерном, самовольно! без позволения конторы, куренных мастеров и надзирателей, по наущению Егора Шерстенева, уехали домой для исправления своих нужд".
На место происшествия был командирован, правящий должность заводского исправника, чиновник Пузыревский, который пришел к совершенно иному выводу.
Неисправность крестьян произошла "от ненастного и холодного времени, заставив их гораздо позже обыкновенного обрабатывать поля и засевать яровое, что действительно было необходимо для поддержания их хозяйства, и к тому же с 1-го мая по 17-е июня шли непрерывные дождя, не позволявшие им выполнить заводские уроки и поставившие их в невозможность продолжать работу в болотистых и неровных местах, наполнившихся водой.
Все это показывает, - доносит он 21-го июля 1829 года главному начальнику горных заводов, - что крестьяне ничуть не расположены уклоняться от работ, а напротив обнаруживает кичливый и неблагонамеренный дух приказчика Утушкина, другого Костина и подобных им куренных мастеров; и, как одну из вернейших целесообразных мер для успокоения крестьян, он предлагал сменить с должностей этих двух приказчиков и еще двух куренных мастеров Сигина и Любимова, ибо они могут довести ненавидевший их народ до последней крайности".
Увы, начальство не вняло голосу Пузыревского, оказавшегося потом пророческим.