Виктор смотрел на румяную утку с яблоками и чувствовал, как потеют ладони. Три часа у духовки, две тысячи на фермерском рынке, и она всё равно скажет, что суховата. Мать всегда находила, к чему придраться.
Ему сорок два. Он начальник отдела логистики. У него в подчинении двадцать человек. Но перед приездом родителей он каждый раз превращался в перепуганного школьника с двойкой в дневнике.
— Салфетки ромбом или квадратом? — пробормотал он, нервно поправляя край льняной скатерти.
Антонина Павловна терпеть не могла «неправильные» салфетки. И пыль. И опоздания. Особенно опоздания.
Часы показывали 16:55. Ольги всё не было.
Она звонила полтора часа назад — кричала в трубку про аварию на кольцевой, фуру, перегородившую три полосы. Виктор тогда сухо бросил: «Постарайся успеть». Но она не успевала. И это становилось катастрофой.
Не из-за остывшей утки. А из-за того лица, которое сделает мама. Лица, означающего: «Ну я так и знала, Витенька, что тебя в этом доме ни в грош не ставят».
Звонок в дверь ударил по нервам. Виктор вздрогнул. Приехали — за три минуты до назначенного. Отец, Борис Игнатьевич, всегда гордился пунктуальностью, считая её главным достижением наравне с умением экономить на всём.
Виктор распахнул дверь.
— А вот и мы! — Антонина Павловна торжественно внесла торт в пластиковой коробке. — Не ждали так рано?
— Здравствуйте. Проходите, — Виктор натянул улыбку, чувствуя, как сводит скулы.
Отец, сухонький и недовольный, молча кивнул и принялся методично развязывать шнурки, охая и кряхтя так, будто преодолел марафонскую дистанцию.
— А где же наша хозяюшка? — елейно поинтересовалась мать, оглядывая квартиру. — Небось, наряжается?
Виктор сглотнул ком в горле.
— Оля задерживается. Пробки. На кольцевой авария.
Мать замерла. Её брови, нарисованные карандашом с драматичным изгибом, поползли вверх.
— Задерживается? Родителям мужа семьдесят лет исполнилось, а невестка в пробке сидит?
— Мам, там серьёзная авария...
— У хорошей жены аварий не бывает, когда свекровь в гости приезжает, — отрезал отец, побеждая наконец ботинок. — Ну, веди, чем богаты?
Они прошли в гостиную. Виктор засуетился — выдвинул стулья, подложил подушки на диван. Антонина Павловна окинула стол взглядом опытного инспектора, выискивающего нарушения.
— Утка? — Она поджала губы. — Жирновато, Витенька. С твоей печенью... Ну да ладно. А это что за салат? Огурцы зимой — сплошные нитраты. Мы вот свои, с дачи, законсервировали, да забыли дома принести.
Они сели. Пустой стул Ольги зиял между ними, как провал.
— Давайте пока начнём, — предложил Виктор, ощущая, как холодный пот стекает по спине. — Оля скоро будет.
— Ну, давай, — вздохнула мать с видом жертвы. — Хотя, конечно, странно. Мы к вам через весь город ехали, на метро, с пересадкой, старые люди... А Ольга на машине — и опаздывает.
— Не начинай, — буркнул отец, но тут же добавил: — Хотя воспитание, конечно, хромает. Провинция есть провинция.
Виктор промолчал. Ему хотелось защитить жену, сказать, что Ольга работает главбухом, что у неё отчётный период, что машину она купила на свои деньги, в отличие от него, которому родители «помогли» с первым взносом, а потом десять лет это припоминали. Но он промолчал. Потому что это же родители. Их нельзя расстраивать. Нельзя огорчать.
Ольга влетела в квартиру через сорок минут. Взъерошенная, с размазавшейся тушью, в одной руке сумка, в другой — пакет.
— Господи, извините! — она задыхалась, щёки пылали. — Там кошмар какой-то, три скорые, всё перекрыто... Антонина Павловна, Борис Игнатьевич, с юбилеем!
Она протянула красивый пакет. Антонина Павловна приняла его двумя пальцами, словно там была дохлая крыса.
— Спасибо, деточка. Мы уж думали, ты вообще решила проигнорировать нас.
— Что вы! Как можно! — Ольга торопливо скинула пальто. — Я сейчас руки помою и сажусь. Витя, помоги пакет убрать, там пирожные из французской пекарни, те самые.
Виктор последовал за ней в прихожую. Вместо того чтобы обнять жену, рвавшуюся к ним через весь город, он зашипел:
— Ты не могла выехать пораньше? Они сидят уже час! Я тут перед ними как идиот оправдываюсь!
Ольга замерла. В её уставших глазах мелькнуло удивление.
— Витя, я же сообщала. Совещание затянулось, потом эта авария. Я что, на вертолёте должна была прилететь?
— Могла бы отпроситься! У матери юбилей!
— Витя, семьдесят лет ей исполнилось на прошлой неделе. Сегодня просто ужин. И я приехала. Я здесь. Что не так?
— Я начинаю? — Виктор повысил голос. За стеной сидели родители, и ему нужно было показать, что он здесь главный, что держит жену в строгости. — Это ты вечно начинаешь! У тебя всегда работа важнее семьи. Мать права — тебе карьера дороже домашнего очага.
Ольга побледнела. Молча вымыла руки и прошла в комнату. Виктор подхватил пакет с пирожными. Шестьсот рублей за четыре штуки. Мать точно скажет, что это транжирство.
За столом можно было нарезать напряжение ножом. Ольга из последних сил улыбалась, накладывала родителям салаты, ухаживала.
— Утка суховата, — заметила Антонина Павловна, прожёвывая кусочек. — Витенька, передержал, наверное? Или Ольга готовила?
— Я готовил, — буркнул Виктор.
— А, тогда понятно. Мужчине простительно. А вот жена могла бы помочь, проследить. Или теперь у нас мужья на кухнях, а жёны в карьеристках?
Ольга сжала вилку.
— Я мариновала утку вчера вечером, Антонина Павловна. А запекал Витя сегодня — хотел сделать вам приятное.
— Приятное... — протянул отец, ковыряя деликатесную колбасу. — Приятное — это когда вовремя приходят. Кстати, Оленька, ты поправилась вроде? Лицо какое-то... одутловатое.
Виктор увидел, как дрогнул подбородок Ольги. Она комплексовала из-за веса, хотя набрала всего пару килограммов от гормонального сбоя. Он знал это. И знал, как ей больно.
Но вместо того чтобы остановить отца, он выпалил:
— Да я ей говорю — перестань булки на работе трескать. Вон, опять пирожных накупила на шестьсот. Куда столько сахара?
Мать одобрительно кивнула:
— Правильно, сынок. Жену в руках держать надо. А то распустится — потом не соберёшь. Мы вот с отцом сорок пять лет женаты, и я всегда в форме. Потому что дисциплина.
Ольга опустила глаза.
— Я не ем булки, Витя. Ты же знаешь.
— Да ладно! — Виктор почувствовал кураж. Родители были на его стороне, они одобрительно смотрели на него. Он был хорошим сыном. Правильным. — Я же вижу выписки по карте. «Кофемания», «Шоколадница». Думаешь, не понимаю?
— Это бизнес-ланчи с клиентами, — тихо ответила Ольга.
— Бизнес-ланчи! — фыркнула Антонина Павловна. — Скажите пожалуйста! Раньше с собой в баночке носили. А теперь — бизнес-ланчи. Деньги на ветер. Витенька, тебе бюджет в руки взять пора. Не то останешься без штанов с такой экономисткой.
— Я уже думаю об этом, мам, — поддакнул Виктор, хотя они с Ольгой зарабатывали одинаково, и бюджет был общим, вполне комфортным. Но сейчас ему казалось, что он действительно жертва.
Ольга положила вилку. Металл о фарфор прозвучал резко, отчётливо.
— Может, сменим тему? — Она посмотрела прямо на свекровь. — Как здоровье, Борис Игнатьевич? Дача, рассада?
— Зубы не заговаривай, — вдруг огрызнулся отец. — Мы о деле говорим. Витька пашет, а ты только и знаешь, что опаздывать да деньги сорить. Неуважение к семье. К старшим.
— В чём неуважение? — голос Ольги задрожал. — В том, что я работаю? В том, что приехала, хотя голова раскалывается?
— Ах, у неё голова! — всплеснула руками мать. — Смотри-ка, Витя! Мы к ним со всей душой, торт купили, а у неё голова болит!
Виктор ударил ладонью по столу. Чашка с чаем опрокинулась, заливая скатерть бурой жижей.
— Хватит! — заорал он на Ольгу. — Ты можешь хоть раз нормально себя вести?! Приехали родители — раз в полгода! — а ты не можешь просто посидеть спокойно?! Обязательно огрызаться! Вечно всем недовольна! То тебе не так, это не эдак! Мать правду говорит — избаловал я тебя!
Повисла тишина. Слышно было, как капает чай на ламинат. Кап. Кап. Кап.
Ольга медленно встала. Лицо её стало белым, как та злополучная салфетка. Она смотрела на Виктора, но словно не видела его. В глазах была какая-то пустота. Страшная.
— Избаловал? — переспросила она шёпотом. — Ты... меня... избаловал?
— Да! — Виктор уже не мог остановиться. Его несло. — Живёшь на всём готовом! Квартира — моя! (Ипотеку они платили вместе.) Машину — я помогал выбирать! (Выбирать — да, покупала она сама.) Я терплю твои истерики!
— Правильно, сынок, — мягко подтвердила мать. — Поставь её на место.
Ольга молча взяла сумку со стула.
— Поняла, — произнесла она ровно, мёртво. — Не буду мешать вам праздновать.
Она развернулась и пошла в прихожую.
— Куда это ты?! — рявкнул Виктор. — А ну вернись! Мы не закончили разговор!
— Пусть идёт, — махнул рукой отец, запихивая в рот утку. — Истеричка. Наймёшь другую, поспокойнее.
Хлопнула входная дверь.
Виктор остался посреди комнаты. Тяжело дышал. Смотрел на закрытую дверь. Адреналин бурлил в крови. Он показал им! Он мужик!
— Садись, сынок, — ласково позвала мать, пододвигая тарелку с тортом. — Нервы береги. Съешь сладенького. Она вернётся, куда она денется. Кому она нужна в тридцать восемь с таким характером?
Виктор сел. Машинально взял ложку. Отломил кусок бисквита. Торт был приторно-сладким, дешёвым, с масляным кремом, прилипающим к нёбу.
— Вкусный тортик, — произнесла мать, облизывая ложку. — И недорогой. По акции в «Пятёрочке» взяла. А то ваши пекарни... разорение одно.
Отец жевал утку, чавкая.
— Суховата, точно суховата, — пробормотал он. — И соли пожалел. А колбаса ничего. Почём брал?
— Тысяча двести за кило, — механически ответил Виктор.
— Сдурел?! — отец поперхнулся. — Тысяча двести?! Ты что, миллионер?! Мать, слышала? Он колбасу по цене золота покупает, а отец в куртке пятого года ходит!
— Да, Витенька, неразумно это, — покачала головой мать. — Мы тебе носочки привезли, три пары. По сто рублей штука. А ты деньгами швыряешься. Это всё она, Ольга, накручивает. «Купи, купи». Потребительница.
Виктор смотрел на них.
На мать, у которой в уголке рта застрял крем. На отца, вытирающего жирные пальцы о ту белоснежную скатерть, которую Ольга гладила вчера в полночь, потому что «родители любят чистоту».
Он перевёл взгляд на стул Ольги. Пустой.
На полу расплывалась лужа чая. Оля любила этот сервиз. Купила его с первой премии. И скатерть любила.
В голове вдруг прояснилось. Словно кто-то выключил шум.
Он вспомнил, как Оля вчера мариновала эту утку. Искала рецепт полтора часа. Переживала, что не понравится его маме. Как сегодня рвалась через пробки.
«У хорошей жены аварий не бывает».
«Кому она нужна».
«Квартира моя».
Виктор уставился на кусок торта. Дешёвый маргариновый цветок смотрел на него с упрёком.
Он предал её.
Не просто обидел — он скормил её им. Бросил, как кусок мяса хищникам, чтобы отвлечь от себя. Чтобы они не грызли его за колбасу по 1200 и утку, он дал им погрызть Ольгу.
И они грызли. С удовольствием. Причмокивая.
— Что сидишь, Витенька? — спросила мать. — Налей чаю ещё.
Виктор медленно положил ложку. Звон был тихий, но отчётливый.
— Уходите, — сказал он.
Мать замерла с чашкой у губ.
— Что?
— Уходите. Вон отсюда. Оба.
Отец перестал жевать.
— Ты что, пьяный? Матери грубишь?!
— Я не грублю, — Виктор встал. Ноги дрожали, но голос был странно твёрдым. — Я прошу вас покинуть мой дом. Немедленно.
— Твой дом?! — взвизгнула мать, вскакивая. Лицо покрылось красными пятнами. — Да мы тебе жизнь дали! Вырастили! А ты... из-за этой... вертихвостки?! Она тебя околдовала?!
— Она моя жена, — сказал Виктор, глядя матери в глаза. — И она единственный человек, который любит меня просто так. Не за пятёрки. Не за экономию. И не за то, что я «послушный мальчик». А вы... Вы приехали не ко мне. Вы приехали поесть и унизить.
— Боря, ты слышишь?! — мать схватилась за сердце театрально. — Слышишь, что он несёт?!
— Собирайся, Тоня, — отец встал, швырнув салфетку в салат. — Поехали. Нет у нас больше сына. Подкаблучник. Тряпка.
Они собирались долго, демонстративно шумно. Мать причитала, отец бормотал проклятия. Виктор стоял в коридоре, прислонившись к стене. Ему было физически тошно. Но где-то в глубине души, под тошнотой и стыдом, рождалось странное, забытое чувство.
Свобода.
— Ноги нашей здесь больше не будет! — крикнула мать с порога. — И не звони, когда она бросит тебя и отберёт квартиру!
— Не позвоню, — тихо ответил Виктор и закрыл дверь.
Щёлкнул замок. Тишина навалилась тяжёлым одеялом.
Виктор сполз по стене на пол. Закрыл лицо руками.
Что он наделал?
Он выгнал родителей. Это конец.
Но перед глазами стояло лицо Ольги. Её пустой взгляд.
Он схватил телефон. Набрал. Гудки. Длинные, тягучие.
— Аппарат абонента выключен...
Чёрт!
Он выскочил из квартиры в домашних штанах и футболке, сунул ноги в кроссовки, схватил ключи.
Где она? Куда поехала?
К маме? Нет, тёща живёт в другом городе. К подруге? Ленка на другом конце Москвы.
Парк. Рядом был парк, где они гуляли по выходным. Там была скамейка у пруда. «Наша» скамейка.
Виктор бежал по улице, не чувствуя холода. Январский ветер пробирал до костей, но ему было всё равно.
Он увидел её издалека. Сидела на скамейке, сжавшись в комок, поджав ноги. Рядом стояла сумка. Не плакала. Просто смотрела на чёрную воду пруда, где плавали утки — совсем не похожие на ту, что остывала на столе.
Виктор остановился в шаге. Дыхание срывалось.
— Оля.
Она не вздрогнула. Не повернулась.
— Уходи, Витя. Пожалуйста. Я сейчас вызову такси и уеду. Мне нужно время собрать вещи. Пришлю список, когда тебя не будет дома.
— Я выгнал их, — сказал он.
Ольга молчала. Утка на пруду крякнула.
— Я выгнал родителей, Оль. Насовсем.
Она медленно повернула голову. В свете фонаря лицо казалось высеченным из камня.
— Зачем?
— Потому что... потому что я идиот. Прости. Господи, Оля, прости. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто... всю жизнь их боялся. Что мама скажет, что папа подумает. А сегодня вдруг понял — я теряю тебя. Ради них. Ради людей, которые даже колбасу мою простить не могут.
Он упал перед ней на колени, прямо на мёрзлую землю. Взял её холодные руки.
— Я люблю тебя. Правда. Я знаю, что я... что я вёл себя отвратительно. Но больше никогда, слышишь? Никогда не дам тебя в обиду. Никому.
Ольга смотрела долго. Изучающе. Словно видела впервые.
— Ты выгнал Антонину Павловну? — переспросила она недоверчиво. — С тортом?
— С тортом, — Виктор нервно усмехнулся. — Торт они, правда, съели. Кусок.
Уголки её губ чуть дрогнули. Совсем чуть-чуть.
— А утка?
— Утку отец раскритиковал. Сказал, сухая.
Ольга вздохнула. Выдернула руки.
— Встань, Витя. Земля холодная. Простатит заработаешь — мама расстроится.
— Оля...
— Я не могу так сразу, Витя. — Она потёрла виски. — Ты меня растоптал там. При них. Это не забывается за пять минут. Даже если ты их выгнал.
— Понимаю. Буду ждать. Сколько надо. Хочешь, уйду? Поживу в гостинице.
Ольга помолчала. Посмотрела на тёмную воду.
— Поехали домой. Холодно. Но я буду спать в гостиной. И не жди, что завтра всё будет как раньше. Тебе придётся очень постараться, Витя. Очень.
— Знаю, — Виктор поднялся, отряхивая колени. — Всё исправлю. Клянусь.
Они шли к машине молча, на расстоянии метра друг от друга. Хрупкая тишина висела между ними, готовая разбиться от неловкого слова.
Дома Виктор молча собрал грязные тарелки. Вылил чай с пола. Выкинул остатки торта в мусор. С грохотом.
Ольга стояла в дверях кухни, наблюдая.
— Салат убери в холодильник, — сказала тихо. — Брынза испортится.
Виктор кивнул, пряча лицо, чтобы не увидела влагу в глазах.
— Уберу.
Он знал: прощение не гарантировано. Но впервые за сорок два года он дышал своим воздухом. И этот воздух, пахнущий остывшей уткой и её духами, был самым чистым на свете.
***
Телефон разрывался от звонков матери. Двадцать три пропущенных. Потом пришло сообщение: «У отца давление 180. Ты нас убил. Срочно перезвони».
Виктор прочитал. Подумал. И нажал «Заблокировать». Потом зашёл в контакты отца — то же самое.
Он сидел на кухне, ел вчерашнюю холодную утку прямо руками. Было вкусно.
Ольга вошла, шлёпая тапками. Посмотрела на него, на телефон на столе.
— Звонили?
— Угу.
— И что?
— Ничего, — Виктор откусил кусок мяса. — В чёрном списке.
Ольга подошла к чайнику, нажала кнопку.
— Тебе кофе?
— Сделай.
Она достала две чашки. Не праздничные, а обычные, с дурацкими надписями из «Икеи» стол лет назад.
— Утка всё-таки суховата получилась, — сказала, глядя в окно. — В следующий раз надо в рукаве запекать.
Виктор замер.
В следующий раз.
— Да, — хрипло сказал он. — В рукаве. Куплю.
Ольга не улыбнулась. Но поставила перед ним чашку с кофе. Горячую. Чёрную. Без сахара — как он любил.
Это было больше, чем он заслуживал. И он это знал.