Утром, пока Лена собирала Егорку в садик, Максим машинально взял с полки в гостиной старый, кожаный семейный альбом. Он редко его открывал. Семейная история его отца и деда была туманной и не очень радостной. Он перелистывал страницы, почти не глядя. И вдруг его пальцы почувствовали что-то липкое, скользкое
Он посмотрел. Альбом сам раскрылся на определённой странице. Между страниц, там, где лежало старое чёрно-белое фото его деда, молодого и сурового, стоящего на фоне леса, проступила странная, бурая влага. Как будто ржавчина или… запёкшаяся старая вода. Фото было повреждено. Но больше всего Максима поразило то, что было на заднем плане. За спиной деда, среди деревьев, угадывался контур какого-то каменного сооружения. Небольшого. Похожего на… надгробие. А на самом камне, если приглядеться, можно было разобрать смутный, но знакомый силуэт. *Ветвистый символ*. Как синяк на руке сына.
У Максима похолодели пальцы. Он попытался отлепить фото, но оно будто прикипело к странице. И в этот миг в его собственной груди, прямо за грудиной, возникло новое, необъяснимое ощущение. Не боль. Тяжесть. Холодная, каменная тяжесть, будто ему положили на сердце гладкий речной булыжник, промёрзший насквозь. Он поперхнулся, схватившись за грудь.
— Макс, что с тобой? — Лена, проходя мимо, бросила на него встревоженный взгляд.
— Ничего, — прохрипел он, отстраняясь. — Спина… потянул, наверное.
Но это была не спина. Это было *там*. Там, где по словам цыганки, должно быть сердце у «каменного человека». Тяжесть не проходила. Она была едва заметной, но постоянной. Напоминанием. И каждый раз, когда он пытался убедить себя, что всё это — череда дурацких совпадений, стресс и недосып, этот холодный камень в груди будто наливался свинцом, становясь тяжелее.
Он посмотрел на Егорку, которого Лена застёгивала в курточку. Мальчик был бледнее обычного, вялый.
— Пап, — слабо позвал он.
— Что, сынок?
— У меня в ушках… тихо-тихо. И гудит.
Максим подошёл, приложил ладонь ко лбу сына. Температуры не было. Но глаза… в глазах ребёнка была недетская усталость. И тишина. Та самая тишина, от которой, по словам цыганки, «кричала кровь».
В этот момент Максим понял. Окончательно и бесповоротно. Это не совпадение. Не его паранойя. То, что крикнула ему вслед женщина — не было бредом или угрозой. Это было *предупреждение*. Диагноз. И диагноз этот ставился не ему одному. Он ставился его крови. Его роду.
И синяк на детской руке, и плач в ночи, и ржавое пятно на фото деда у неизвестной могилы, и этот ледяной камень, въевшийся в его собственную грудь — всё это были симптомы. Симптомы болезни, имя которой он ещё не знал, но чей смертельный холод уже обнял его семью.
Он отвернулся к окну, чтобы жена не видела его лица, глупо застывшего от ужаса. И в отражении в стекле ему на мгновение показалось, что за его спиной, в полумраке коридора, стоит тень. Невысокая. Детская. И смотрит...
Одержимость — вот что овладело Максимом. Это была уже не тревога, а холодный, методичный мандраж, заставляющий сердце биться неровно даже во сне. «Каменный человек» — эти слова стали его внутренним прозвищем, насмешливым и страшным. И камень в груди — не метафора. Это было физическое ощущение: тупая, ледяная тяжесть за грудиной, которая усиливалась, стоило ему подумать о той встрече. Он перестал спать по ночам. Лежал рядом с Леной, вглядываясь в потолок и прислушиваясь к тишине за стеной. Детский плач больше не повторялся. Но тишина в комнате сына стала ещё зловещей. Она была неестественной, гулкой, как в склепе.
Лена заметила перемены.
— Макс, тебе к врачу надо. Ты как зомби. Или к психологу, — говорила она за завтраком, наблюдая, как он ворочает в тарелке омлет, даже не пробуя. — Этот твой проект сгорел, и что? Жизнь на этом не кончается.
Он лишь мотал головой. Как объяснить, что дело не в проекте? Что какой-то древний, гнилой корень их семьи начал прорастать прямо здесь, в их стерильной квартире, отравляя воздух, которым дышит его сын?
Егорка тоже изменился. Он стал тихим, вялым, перестал бегать по квартире с игрушечным пистолетом. Сидел в углу дивана, смотрел мультики, но взгляд его скользил по экрану, не задерживаясь. Иногда он подолгу смотрел в одну точку, и губы его шептали что-то неслышное. А тот синяк — ветвистый, чёртов синяк — не сходил. Он лишь поблёк, превратившись в жёлто-зелёное пятно, но форма оставалась чёткой, как татуировка.
Именно пятно привело Максима к первой улике. Он сфотографировал его на телефон и полез в интернет. Долгие часы поисков по запросам «цыганские символы», «проклятия», «родовые метки» ничего не давали. Пока он в отчаянии не вбил описание: «синяк в виде дерева или корня».
И наткнулся. На краеведческом форуме, в ветке о местных суевериях, мельком упоминался старый цыганский охранительный знак — «древо жизни». Его рисовали на дверях, колыбелях, чтобы защитить ребёнка. Но в сообщении было важное уточнение: «Говорят, если знак *обратить* — то есть нарисовать перевёрнутым или окровавленным — он становится знаком *отвержения*. Проклятием, лишающим защиты, отсекающим от рода, от жизни…»
Отсекающим от жизни. «Не дышит твоим воздухом». Максим почувствовал, как холодный камень в его груди пульсирует.
Он понял, что нужно ехать. Туда, откуда его корни. В деревню Глухово, где родился его отец и где умер в одиночестве и пьянстве его дед. Максим не был там с детства. Отец, скупой на слова и эмоции человек, всегда отмахивался от расспросов: «Заброшенное место. Ничего там нет». Теперь эти слова звучали зловеще.
Он соврал Лене, что едет на однодневную встречу с потенциальным заказчиком в соседнюю область. Жена вздохнула, кивнула, но в её глазах читалось недоверие. Она видела, что он что-то скрывает.
Дорога в Глухово была долгой и унылой. Деревня встретила его рядом покосившихся изб, заколоченных окон и гнетущей тишиной. Живых душ — единицы. Он нашёл дом, где вырос его отец. Полуразрушенный сруб с провалившейся крышей. Соседний дом, чуть получше сохранившийся, оказался жилым. На лавочке у калитки сидела древняя старуха в платке, беззубая, с острыми, как у птицы, глазами.
— Вам кого? — проскрипела она, ещё с порога учуяв чужого.
— Я… Орлов. Внук Петра Орлова, — сказал Максим, чувствуя себя нелепо.
Старуха прищурилась, долго его разглядывала, будто вспоминая.
— Орловы… — протянула она. — Ну да. Пётр-то спился, помер. Отец твой, Игнат, в город смылся. Умный был. Чтоб не сгинуть тут.
— А почему… сгинуть? — осторожно спросил Максим.
Старуха помолчала, пожевала беззубым ртом.
— Нехорошее тут место для вашего роду было. Грех на нём. Старый.
— Какой грех?
Она махнула костлявой рукой, будто отгоняя мух или воспоминания.
— Деда твоего, деда Петра отца, Степана, помню. Лесником был. Суровый мужик. Железный. Как камень. — Она посмотрела прямо на Максима, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде узнавания. — Таким же, как ты сейчас. Холодный какой-то.
Максим сглотнул. «Каменный».
— Что он сделал?
— Голодный год был. Лихий. Цыганский табор в наши леса прибился, перезимовать хотел. А Степан — не пустил. Гнал. «Мои угодья, — кричал, — уходите, вонючки!» А у них… ребёнок больной был. Мальчонка. Кашлял, в жару. Мать, молодая такая цыганочка, на колях перед ним валялась: «Да хоть в шалаше у опушки переждём, ребёнок помирает!» А он… — старуха покачала головой, и в её старческих глазах блеснули слёзы. — Он ружьё взял и выстрелил в воздух. «Чтоб духу вашего тут не было!» И выгнал. В ту же ночь мороз ударил, лютый. А у них… палатки, тряпьё. Мальчик тот, слышали мы, к утру умер. От воспаления лёгкого.
Максим слушал, и мир вокруг него медленно терял краски. История обретала чудовищные очертания.
— И что… что было потом?
— Мать того мальчика, — старуха понизила голос до шепота, озираясь по сторонам, будто и через десятилетия боялась, что её услышат, — она пришла к дому Степана. Не кричала, не плакала. Стояла, как столб, и смотрела. А потом сказала. Голос у неё был тихий, но каждое слово — как гвоздь в гроб: «Пусть в твоём роду сыновья узнают, что такое ледяное дыхание отверженных. Пусть твоя каменная душа передаётся по крови, пока не растает от чужой боли. Будешь ты и твои внуки дышать воздухом, от которого умер мой сын». И ушла. А Степан… он смеялся тогда. Грозился. «Цыганское враньё!»
«Ледяное дыхание отверженных». Фраза попала точно в яблочко, разрывая грудь Максима изнутри.
— И… сбылось?
Старуха горько усмехнулась.
— Как же не сбыться. Сын у Степана, твой дед Пётр, двух младенцев похоронил. До трёх месяцев не дожили. Врачи причину найти не могли. Третий, твой отец, выжил, но характер… ледышка. Холодный. И умер не своей смертью — упал с моста, пьяный. А сам Степан перед кончиной всё на грудь жаловался — «камень, мол, на сердце, дышать тяжело». Так и помер — с камнем на душе и в груди. Да и у тебя, гляжу, не легче.
Максим машинально прижал ладонь к грудине. Камень. Теперь он знал его имя.
— А могила… того цыганского мальчика? Она здесь?
Старуха махнула рукой в сторону леса за околицей.
— Там, на старом погостище, за речкой. Заброшенное всё. Кто их хоронил — не знаю. Но камень там был. С чужой резьбой.
Максим не помнил, как поблагодарил старуху и пошёл по указанному направлению. Лес был мрачным, сырым, полным промозглого ветра. Заброшенное кладбище оказалось полем, заросшим крапивой и бурьяном, с редкими покосившимися крестами. Он долго бродил среди могил, пока не наткнулся на него. Небольшой, почти вросший в землю камень, явно не православный. На его поверхности, стёртой временем, но всё ещё различимой, была выбита та самая, *ветвистая* резьба. Знак. Обращённый знак защиты. Проклятие, высеченное в камне.
Он стоял перед ним, и холод из груди разливался по всему телу. Это была не сказка. Это была реальность. Проклятие существовало. И оно действовало. Не как магия, а как родовая программа, переданная через поколения. Программа холодности, чёрствости, отвержения — которая в итоге оборачивалась против своих же, отнимая детей, насылая несчастья.
И он, Максим, своей жестокостью у магазина, стал той самой последней каплей. Он принял эстафету «каменного человека». И теперь проклятие, дремавшее в роду, проснулось и нацелилось на самое уязвимое — на его сына. «Он сегодня не дышит твоим воздухом». Воздухом, отравленным равнодушием его прадеда.
Он выхватил телефон, набрал номер Лены. Руки тряслись.
— Лен! Как Егор?!
— Максим, что опять? — в её голосе уже звучало раздражение. — Всё нормально. Он с няней в парке.
— Сейчас же забери его домой! И к врачу! Немедленно!
— Какой врач? Он здоров! Ты с ума окончательно сошёл? Где ты?
— Я… я всё узнал, — голос его срывался. — Это не шутки, Лена. Это серьёзно. У нас… в роду…
— В роду у нас все нормальные люди! — крикнула она в трубку, и он услышал, как её терпение лопнуло. — А ты занимаешься ерундой! Какую-то бабку наслушался в деревне и теперь панику сеёшь! Прекрати! Ребёнка запугаешь своими нервами!
Она бросила трубку. Максим опустился на сырую землю у странного камня. Его трясло. Он был один. Один против чего-то древнего, неосязаемого и смертельно опасного. И самая близкая ему женщина не верила ему. Она видела в нём параноика, а не отчаявшегося отца, пытающегося вырвать сына из лап чужой, старой мести.
Вечером, когда он вернулся в город и ворвался в квартиру, его ждала тишина. Лена холодно сообщила, что укладывает Егора спать. Мальчик был бледен и молчалив. Когда Максим попытался обнять его, тот слабо отстранился.
— Пап… устал.
Ночью случилось то, чего Максим боялся больше всего. Его разбудил не плач, а жуткая, гробовая тишина из детской. Он вскочил и бросился туда. Егорка лежал на спине, ротик приоткрыт, но… грудь не двигалась. Не было ни вздоха, ни выдоха. Только абсолютная, леденящая душу неподвижность.
— ЕГОР! — закричал Максим, хватая сына на руки, тряся его. — Дыши! Дыши, сынок!
Лена вбежала в комнату с диким воплем. Максим, не отдавая себе отчёта, начал делать мальчику искусственное дыхание, давя на маленькую грудку, заливаясь слезами. Казалось, прошла вечность. И вдруг — резкий, судорожный вздох. Потом хриплый, надрывный кашель. Егорка зашевелился, его глаза открылись, полные паники и непонимания.
Лена, рыдая, схватила его на руки, прижимая к себе.
— Скорую! Вызывай скорую!
В больнице, после всех осмотров, врачи разводили руками. ЭКГ — в норме. Анализы — в норме. Невролог что-то говорил о возможном ночном апноэ, о незрелости нервной системы, советовал наблюдать. Но в их глазах читалось недоумение. Так просто дыхание у здорового ребёнка не останавливается.
Лена, бледная как смерть, сидела в коридоре, держала спящего теперь крепко Егорку и смотрела на мужа. В её глазах не было уже ни раздражения, ни злости. Был ужас. И вопрос.
— Макс… — прошептала она. — Что это было?
Он подошёл, опустился перед ней на колени, взял её холодные руки в свои.
— То, о чём я пытался тебе сказать. Это не болезнь. Это… проклятие. Наш род. И оно сейчас бьёт по нему. — И он выложил ей всё. Всю историю, услышанную от старухи, про камень в лесу, про ветвистый знак.
Лена слушала, и слёзы катились по её щекам. Но это были не слёзы веры. Это были слёзы отчаяния от того, что мир, который она знала, рушится, замещаясь какой-то средневековой чертовщиной.
— Нет… не может быть… — шептала она. — Это… это бред. Совпадение. Надо найти хорошего врача…
— Лена, врачи бессильны против этого! — голос его сорвался. — Ты видела? Он не дышал! Дословно, как она сказала! Нам нужно… нужно искать не врача. Нужно искать способ это остановить.
Они смотрели друг на друга — двое людей, раздавленных страхом за ребёнка и стоящих по разные стороны пропасти непонимания. Она верила в медицину. Он — в то, что медицина здесь бессильна.
И в этот миг Максим понял, что он абсолютно одинок в своей борьбе. Даже жена, даже мать его сына, не станет ему союзником. Потому что то, во что ему предстояло поверить и с чем предстояло бороться, лежало за гранью здравого смысла. За гранью их прекрасного, налаженного мира.
Его рука снова потянулась к груди. Камень там будто вырос, стал тяжелее. Он был не просто ощущением. Он был меткой. Клеймом «каменного человека», которое теперь грозило похоронить под собой его сына. И он знал — сидеть сложа руки и надеяться на лучшее больше нельзя. Нужно было действовать. Искать ту самую цыганку. Искать ответ. Даже если для этого придётся спуститься в самый ад. В ад собственной семьи и в ад того чужого горя, которое когда-то породило эту бесконечную, леденящую месть.
Последующие дни стали для Максима и Лены временем тихой гражданской войны, где полем боя была детская, а солдатами — страх и непонимание. Лена превратилась в бдительного часового. Она установила в комнате сына видеоняню с датчиком дыхания, водила Егора по лучшим клиникам, к платным светилам неврологии и сомнологии. На их счету появились диагнозы: «идиопатическое апноэ сна», «незрелость дыхательного центра». Назначили лекарства, аппарат для ночной вентиляции лёгких — жутковатую маску, которую мальчик панически боялся. Максим наблюдал за этим с чувством глубокой, бессильной тоски. Он видел, как врачи меняются, а суть не меняется. Как его сын, некогда живой и резвый, превращается в маленького, бледного узника, запуганного бесконечными осмотрами и трясущегося при виде белого халата.
Сам Максим действовал в ином направлении. Камень в груди стал его компасом — он ныл и тяжелел всякий раз, когда Максим пытался отмахнуться, забыться в работе. Он нашёл в городе полузаброшенный цыганский квартал на самой окраине, место, куда редко заезжали даже таксисты. Первые попытки поговорить заканчивались провалом. Настороженные, закрытые лица, короткие отрывистые ответы: «Ничего не знаем. Уходи». Но он не сдавался. Он приходил снова и снова, не с деньгами, не с угрозами. Он просто приходил и сидел на лавочке, покупал у местных торговцев фрукты, которые потом отдавал детям. Молчание было его тактикой.
Через неделю к нему подошёл пожилой цыган с лицом, изборождённым морщинами, как высохшая земля.
— Ты всё ходишь. Чего ищешь, городской? — спросил он без предисловий.
— Ищу правду, — честно ответил Максим. — И женщину. Молодую. С ребёнком на руках. Она сказала мне… что-то очень важное.
Старик долго смотрел на него, его чёрные глаза, казалось, видели насквозь.
— Она сказала тебе про твоего сына. Про то, что он не дышит твоим воздухом.
У Максима похолодело внутри. Так просто. Так буднично.
— Вы знаете её?
— Знаю. Она из нашего рода. Но её здесь нет. Она ушла.
— Куда? Ради всего святого, скажите!
— Она ушла туда, где воздух ещё тяжелее, чем в твоих лёгких, каменный человек, — старик усмехнулся беззвучно. — Она ушла в своё горе. Её дитя… не просто больно. Оно умирает. И никто не может помочь. Как и твоему.
— Какое горе? Где она? — Максим готов был схватить его за плечи, но сдержался.
— Чтобы найти её, нужно не искать её. Нужно понять, зачем она тебе. Ты хочешь, чтобы она сняла проклятие? — старик покачал головой. — Проклятие не снимают, как шапку. Его принимают. Твой прадед принял его в свой род своей жестокостью. Ты принял его своим равнодушием у магазина. Оно теперь в твоей крови. Оно питается холодом твоего сердца. Чтобы оно перестало душить твоего сына… нужно, чтобы твоё сердце оттаяло. Но не от своей боли. От чужой. Ты должен оплатить долг...
Продолжение здесь:
Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь: