Её ответное проклятие коснулось моего ребёнка...
Ветер был не просто холодным. Он был злым, колючим, вырывающимся из узких проходов между стеклянными небоскребами и норовившим выбить из рук пакеты. Максим прижимал к груди сумку из элитного супермаркета, ощущая сквозь плотную бумагу холодок устриц и тепло только что испеченного багета. Две сотни долларов за ужин. Обычный вторник. «Ценность не в деньгах, а в безупречном выборе», — мысленно процитировал он фразу из журнала, который листал вчера в кресле стоматолога. Его мир был собран из таких вот, тщательно отобранных кусочков: машина в подземном паркинге, квартира с панорамным видом, жена Лена в йога-студии, сын Егорка с няней на развивающем занятии. И он сам — Максим Орлов, владелец успешной студии дизайна интерьеров, человек, который не покупает, а *приобретает*, не ест, а *дегустирует*.
Он уже почти добрался до своего чёрного внедорожника, когда краем глаза заметил цветовое пятно у входа в торговый центр. У стены, на холодном кафеле, сидела женщина. Цыганка. Молодая. На голове — яркий, пёстрый платок, накинутый так, что половина лица в тени. И на руках — свёрток. Не просто свёрток. Маленький ребёнок, закутанный в какую-то ветхую ткань.
Максим внутренне поморщился. «Развели их тут, как тараканов», — пронеслось в голове привычной, отточенной мыслью. Он уже собирался отвести взгляд и пройти мимо, но она поймала его глаза. Её взгляд был не навязчивым, не умоляющим. Он был… пустым. И от этой пустоты стало как-то не по себе.
— Синьор, — голос её был низким, хрипловатым, с сильным акцентом. — Помоги. Ребёнок голодный. Холодно.
Она не протягивала руку. Она просто сидела и смотрела на него сквозь эту пустоту. Малыш на её руках не шевелился, не плакал. Его личико, мелькнувшее из-под тряпки, было необычайно бледным, почти восковым.
Максим почувствовал знакомое раздражение, подступившее к горлу. Этот спектакль! Этот вечный, пошлый спектакль с детьми «напрокат». Он видел репортажи. Знает, как это работает. Сердце его, тщательно защищённое слоем прагматизма, не дрогнуло. Вместо этого вскипела злость. Злость на эту наглость, на это вторжение в его выверенный вечер, на этот немой укор её взгляда.
— Отстань, — сквозь зубы бросил он, стараясь обойти её стороной. — Иди работай, обманщица! Детей за пазухой таскаешь, пока настоящие матери пашут!
Он произнёс это. Резко, громко, с плохо скрываемым презрением. Его слова повисли в морозном воздухе, звонкие и острые, как осколки стекла. Он уже сделал шаг, два, три, повернувшись к ней спиной, и почувствовал удовлетворение от собственной «твёрдости». Не дал манипулировать. Защитил свои границы.
И вдруг за спиной раздался её голос. Не громкий. Но такой пронзительный, что он пробил шум ветра и городской гул, словно тонкое лезвие, вонзившись прямо в затылок.
Она не кричала о деньгах. Не ругалась в ответ.
Она выкрикнула что-то странное, отрывистое, на ломаном, но чудовищно чётком русском. Слова были незнакомы, но смысл долетел мгновенно, с леденящей душу ясностью:
— *Иди к своему сыну, каменный человек! Он сегодня не дышит твоим воздухом! Твоя кровь кричит в нём от тишины!*
Максим замер, будто его ударили обухом по голове. Всё внутри перевернулось, а потом резко сжалось в ледяной ком. «Каменный человек». «Сын». «Не дышит твоим воздухом». Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение странной, ватной пустоты. Потом ударила обратно — горячим, паническим приливом. Его бросило в пот. Мелкая, противная испарина выступила на спине и висках.
Он резко обернулся.
На том месте, где только что сидела женщина с ребёнком, никого не было. Был только гладкий, холодный кафель, да ветер гонял по нему жёлтый осенний лист. Ни следа, ни звука. Будто её и не было.
«Галлюцинация? — промелькнула безумная мысль. — Усталость?»
Но слова горели в его ушах раскалённым железом. *Твой сын. Не дышит.*
Сердце заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он судорожно нащупал в кармане телефон, пальцы скользили по стеклу, не слушаясь. Набрал номер Лены. Гудки казались бесконечно долгими.
— Алло? — голос жены был сонным, спокойным.
— Лен! Где Егор?! — его собственный голос прозвучал хрипло, почти истерично.
— Макс? Что случилось? Егорка спит. У него тихий час. Ты чего так кричишь?
— Он… он дышит? Проверь! Сейчас же подойди и проверь!
— Максим, ты в порядке? — в её голосе появилась тревога. — Конечно, дышит. Он спит. Что за паника?
— Иди и проверь! — закричал он в трубку, уже не сдерживаясь. — Я сейчас! Я еду!
Он бросился к машине, совая ключ в замок дрожащими руками. Все дороги домой слились в один сплошной красный свет и бесконечные пробки. Каждая секунда казалась пыткой. В голове пульсировало: «Не дышит твоим воздухом. Кровь кричит от тишины». Что это было? Проклятие? Пророчество? Бред сумасшедшей? Но откуда она знала, что у него есть сын?
Он ворвался в квартиру, сбивая с ног встревоженную няню. Лена стояла в дверях детской, бледная, в халате.
— Максим, успокойся! Смотри!
Он влетел в комнату. В синем полумраке, под одеялом с космонавтами, лежал Егорик. Его грудка равномерно поднималась и опускалась. Он спал.
Максим подошёл, опустился на колени у кровати, прислушался к его дыханию. Оно было. Ровное, спокойное, детское. Он прикоснулся к его щеке — тёплая. Живая.
— Видишь? — Лена положила руку ему на плечо. — Всё в порядке. Что на тебя нашло? Какой-то стресс на работе?
Максим не мог объяснить. Не мог выговорить эти безумные слова про цыганку. Он просто мотал головой, прижимая ладонь к влажному лбу. Паника медленно отступала, оставляя после себя стыд и смущение. Он перегнул палку. Сказал гадость женщине, а потом поддался какому-то первобытному суеверию. Лена смотрела на него с беспокойством и лёгким упрёком.
— Ложись, отдохни. Я принесу тебе чаю.
Он кивнул, не в силах говорить. Но когда он уже собрался выйти из комнаты, его взгляд упал на руку сына, лежавшую поверх одеяла. На тыльной стороне ладони, у основания маленьких пальчиков, отчетливо виднелся синяк. Небольшой, но странный. Не круглый, не от удара. Он был… ветвистым. Словно отпечаток голых зимних веток или причудливого корня.
Максим осторожно взял ручку сына. Синяк был свежим, красно-лиловым.
— Лен, а это откуда?
Лена подошла, нахмурилась.
— Не знаю. Утром его не было. Может, во сне ударился о прутья кровати? Или няня не доглядела…
— Он не плакал?
— Нет. Даже не просыпался, наверное.
Синяк. Странный синяк. Слово цыганки всплыло в памяти: *«Твоя кровь кричит…»*.
Ночь была кошмарной. Максим ворочался, не в силах заснуть. Едва он закрывал глаза, как ему чудился тот хриплый голос. В полчетвёртого утра он встал, чтобы попить воды. Проходя мимо детской, он замер. Из-за двери доносился звук. Не храп. Не вздохи. Тихий, жалобный, прерывистый… плач. Но это был не плач Егорки. Это был плач другого ребёнка. Более старшего. Полный такой тоски и обиды, что по спине у Максима побежали мурашки.
Он осторожно приоткрыл дверь. Егор спал, повернувшись на бочок. Плач стих. В комнате стояла тишина. «Показалось», — решил Максим, но холодок в душе не проходил
Продолжение здесь:
Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже: