Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 55
– Хадиджа, извини, а вам... как часто нужно молиться? – спросил Рафаэль, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более нейтрально.
– Не так часто, – ответила девушка, но её голос, обычно звонкий, стал тише и осторожнее. – Я из народа сонгаи, мы сунниты. А туареги... туареги в этих краях – шииты. У них всё строго, по часам и правилам, которые не обсуждаются.
По тому, как переводчица резко замолчала, будто проглотила язык, как её взгляд, обычно открытый и любопытный, устремился куда-то в запылённый и тёмный угол и застыл там, Рафаэль с холодной ясностью понял, что этой темы лучше не касаться никогда. Он ощутил лёгкий укол стыда и досады на себя – опытный человек, а вляпался в самое простое табу. Эта краткая пауза, это молчание сказало больше, чем долгая лекция о местных нравах. В воздухе повисло нечто большее, чем неловкость – напряжённость, намекающая на пропасти, разделявшие людей, живущих бок о бок в этой суровой земле.
«Чёрт, зря я ляпнул... Надо было промолчать. Хотя нет, знать это полезно. Только теперь в голове каша из того, что читал. В той самой книге по истории ислама, купленной перед поездкой на сюда… Как же там? Да, была глава о расколе... Сунниты и шииты. Всё началось со смерти Пророка в седьмом веке нашей эры. Возник вопрос о преемнике, халифе. Сунниты – «люди сунны» – считали, что община должна выбрать самого достойного среди сподвижников. Абу-Бакр, потом Умар, Усман... Праведные халифы. Для них законность – в согласии уммы, в традиции.
А шииты – «партия Али» – были убеждены, что власть должна остаться в семье Пророка. Что только его потомки имеют священное право на имамат, духовное и политическое руководство. Для них эти имамы – не просто правители, а фигуры божественной природы, непогрешимые проводники воли Божьей. Прерванная линия... У шиитов последний, двенадцатый имам, скрылся в девятом веке, и они ждут его возвращения.
Вот она, пропасть. Для суннита – община и согласие. Для шиита – священная кровная линия и ожидание сокрытого имама. Разное понимание легитимности породило разные правовые школы, разные подходы к ритуалам, разную историю мученичества. Это не просто разные мнения, это разная оптика, через которую смотрят на мир и на себя.
И вот этот многовековой спор, академический для меня, здесь, в Сахаре, превратился в суровую бытовую реальность. Для Хадиджи-сонгайки, суннитки, молитва – дело личной дисциплины. Для этих туарегов-шиитов – строгий, неукоснительный ритм дня, часть их идентичности, отделяющей их от других. Их строгость – не просто фанатизм, а следствие иной теологической архитектуры, где ритуал подтверждает верность иной линии преемственности.
И самое главное, о чем писала та книга: этот раскол давно перестал быть только богословским. Он стал культурным, политическим, племенным. И моя неосторожная фраза не о молитве была, а о том, на чьей ты стороне в споре, которому полторы тысячи лет. Вот почему Хадиджа замолчала. Здесь это не обсуждают за чаем. Это знак, по которому тебя определяют. Суннит или шиит – это не только о вере. Это о племени, о лагере, о том, кому ты доверяешь в этой бескрайней, безжалостной пустыне».
Чтобы разрядить обстановку, они почти одновременно двинулись дальше, в глубь здания. Зашли в большое, чуть более прохладное помещение, очевидно, когда-то служившее складом или общей комнатой. Сейчас здесь царил строгий полумрак, сквозь окна пробивались столбы солнечного света, в которых медленно кружилась пыль. Вдоль одной стены был наскоро сколочен импровизированный стол, на котором Розалин и Жаклин раскладывали медикаменты, шприцы в стерильной упаковке и ватные тампоны.
Надя, оглядев обстановку, спросила, кивнув в сторону, откуда они пришли:
– Что там?
– Полуденная молитва, зухр. Час продлится точно. – ответил Рафаэль, сбрасывая рюкзак. – Ребята, – обратился он ко всем, – есть возможность покушать и немного отдохнуть, пока они заняты. Используем её.
Стол был накрыт если не мгновенно, то с поразительной скоростью. Появились плоские лепёшки из грубой муки, миски с густой, дымящейся похлёбкой, в которой угадывались кусочки баранины и овощи, и небольшая тарелка с финиками. Аромат простой, сытной еды наполнил помещение. Не стали дожидаться обязательного в этих краях сладкого чая, приступили к еде молча, с сосредоточенностью уставших людей. Пока ели, в углу зашипел и запрыгал голубым огоньком туристический газовый примус, и вскоре знакомый свист возвестил, что чайник вскипел. И вот уже с кружками в руках, обжигая пальцы, все расселись вдоль стен, на разостланных прямо на полу циновках, и наконец позволили плечам опуститься, а лицам – потерять выражение сосредоточенной собранности.
– Хорошо... – тихо, почти на выдохе произнёс Бонапарт, откидываясь головой на прохладную глиняную стену.
Жара здесь, внутри толстостенного здания, была иной – не такой изнуряющей, агрессивной, как в Тесалите. Она была сухой, неподвижной, словно выстоянной, и переносилась легче.
– Надя, – вдруг спохватился Лыков, – а ведь мы вчера спали без репеллентов, совсем забыли.
– Да нет, мы не забыли, – покачала головой Надя, с наслаждением потягивая горячий, сладкий до приторности чай. – Здесь просто другой климат, гораздо суше. Мошки, этой проклятой мошкары, нет практически. Этот городок для туарегов в основном транзитный. Караваны приходят, уходят, закупаются вяленым мясом, солью, тканями, продают то, что привезли с севера. Коренного населения тут немного, те, кто обслуживает эту воронку на перекрёстке пустыни.
Она отставила кружку и присела рядом с девушкой-сонгайкой, которая сидела, поджав ноги и обняв колени.
– Зизи, ты сильно устала? – спросила Надя с неподдельной заботой в голосе.
Хадиджа быстро перевела. Зизи подняла большие, усталые глаза и ответила что-то тихо, почти шёпотом.
– Говорит, немного. Но мы приехали и почти сразу снова поехали. Очень быстро, без остановки, – перевела Хадиджа.
– Я поняла, – кивнула эпидемиолог и, поднимаясь, обратилась уже ко всей группе. – Сегодня закончим пораньше. У них будет послеобеденная молитва, аср, это примерно около пяти. Поэтому сразу после работы – всем отдыхать, никаких выездов. Я всё прекрасно понимаю. И сама устала, вчера весь день за рулём по этим дорогам, которые и дорогами-то назвать сложно.
Рафаэль, слушая коллегу, почувствовал, как по спине разливается неприятное, липкое чувство неловкости и вины. Ведь, по сути, из-за его приезда с Лерой, из-за этой внезапной срочности всё так стремительно завертелось, без нормальной подготовки. Но теперь что говорить, назад пути нет. «Хорошие все ребята, – подумал он, оглядывая своих спутников. – Да, вымотались вконец, но молчат, держатся, не ноют».
– Надя, – тихо сказал он, отойдя с ней немного в сторону, к окну. – Вечером надо будет сказать Идрису, нашему «хозяину», насчёт молока и мяса. Выяснить, сколько стоит. И главное – решить, сколько брать. Холодильника-то у нас нет. И у них, я сильно сомневаюсь, что в этом доме есть что-то подобное. Значит, надо брать ровно столько, чтобы сразу, в один присест, съесть, без остатка.
– Верно, – согласилась Надя, потирая виски. – Иначе пропадёт. – Она повернулась к переводчице. – Хадиджа, спроси у девушек, умеют ли они из мяса что-нибудь готовить? Нечто простое, без изысков?
Хадиджа обернулась к девушкам, что-то быстро и оживлённо заговорила на их языке. Те, выслушав, переглянулись и закивали. Потом Жаклин, та, что была постарше и спокойнее, начала негромко что-то объяснять, сопровождая речь выразительными жестами рук, будто показывая, как что-то резать, бросать в котёл. Хадиджа, кивая, перевела:
– Говорят, могут просто отварить свежую козлятину с приправой – у них есть свои сушёные травы, знают какие, – и подать с рассыпчатым рисом. Молоко можно кипятить. Они говорят, его здесь всегда кипятят, так лучше и безопаснее.
– Это однозначно лучше, чем эти вечные консервы или сублиматы, – с искренним облегчением сказала Надя. – Парни, – она посмотрела на Александра и Бонапарта, – поможете девушкам завтра с утра пораньше, поставить и зажечь горелки, принести воды?
– Без проблем, – сразу отозвался Лыков, а охранник просто утвердительно кивнул, не отрываясь от своего чая.
Совершенно неожиданно и бесшумно, как призрак, в проёме двери, залитом солнечным светом, возникла высокая, узкая фигура одного из туарегов. Он не переступил порог, лишь замер на нём, став темным силуэтом на фоне ослепительной белизны улицы. Его тёмные, невидимые глаза, лишь угадываемые в глубокой прорези индигово-синего тагельмуста, медленно и безо всякого выражения обвели комнату, остановившись в конце на Наде. Он произнёс что-то короткое, гортанное, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли.
– Пришли люди. Первые, – дословно перевела Хадиджа, сразу же поднимаясь.
– Так, народ, встаём, поехали, – с привычной, командной мягкостью в голосе сказала Надя, отставляя кружку.
Все зашевелились, с лёгким стоном поднимаясь с пола, натягивая белые, уже слегка помятые халаты, которые здесь были не просто формой, а символом, знаком отличия и доверия. Хадиджа скользнула вслед за туарегом в ослепительный прямоугольник двери, чтобы встречать и направлять пришедших.
– Рафаэль, ты первый. Начинай, – распорядилась Надя.
– Хорошо, принял, – кивнул Креспо, поправляя рукава на халате и проверяя, все ли инструменты на месте.
Он на секунду обернулся назад. Жаклин уже деловито готовила на столе первый шприц, уверенными движениями набирая вакцину из флакона. В этот момент из коридора донёсся странный, едва уловимый звук – мелодичный, переливчатый, похожий на тихое журчание далёкого ручья или звон хрустальных бусин на ветру. Это был звук множества монист, серебряных украшений, издающих тонкий, холодный звон при ходьбе.
В комнату, не спеша, с невероятным природным достоинством, вошла женщина-туарег. Она была высока, как и все они, и казалась ещё выше благодаря прямой, как стрела, осанке. На ней было длинное, простое платье белого цвета, а поверх – накидка, или «сари», глубокого, насыщенного индиго, отливающего на солнце почти чёрным. Но больше всего поражали украшения. С головы до пят она была покрыта ими: тяжёлые серебряные мониста в несколько рядов на груди, массивные браслеты на запястьях и щиколотках, сложные серьги, скрытые тканью, но выдающие себя лёгким движением.
Всё это тихо звенело и переливалось при каждом её плавном, скользящем шаге, создавая вокруг собственное, аудиальное сияние. За ней, держась почти вплотную, шли пятеро детей разного возраста, от подростка до малыша. Самого младшего, завёрнутого в светлую ткань, она несла на руках, прижав к груди. Рафаэль сделал плавный, уважительный и приглашающий жест рукой, указав женщине на единственный стул у своего стола.
Многодетная мать, не опуская взгляда, величественно, без суеты, опустилась на него, продолжая держать ребёнка, как драгоценный свёрток. Дети постарше молча, с серьёзными не по годам лицами, выстроились полукругом перед ней, образуя живую, немую свиту.
И опять Рафаэль поймал на себе этот всепроникающий, изучающий взгляд. Женщина не смотрела на суетящихся сонгайцев, не обратила внимания на Александра с Бонапартом, которые замерли у стены, стараясь не мешать. Её тёмные, невероятно выразительные глаза, подведённые по краям тонкой линией сурьмы и видные в узкой прорези покрывала, были прикованы исключительно к нему, к белому, незнакомому человеку в кипельно-белом же халате. В этом взгляде не было страха или враждебности – лишь глубокая насторожённость, оценка и интерес.
«Она понимает, кто я. Сознает, что я врач, тот, от кого сейчас зависит здоровье её детей, – пронеслось в голове у Креспо. – Она ищет в моем лице уважаемого человека, и мне нельзя этого авторитета лишиться ни единым неверным движением».