РАССКАЗ. ГЛАВА 7.
День был коротким, зимним, и ранние сумерки уже плотно окутали Дятлово, когда Матвей, усталый и довольный, возвращался с лесопилки.
Работа была сделана хорошо, и в кармане телогрейки лежали несколько заработанных бумажек — редкая удача в их глухой жизни.
Он подъезжал к своему дому на выгоне, уже различая в темноте тёплый, приветливый квадрат окна, когда его внимание привлёк свет в окнах родительского дома и незнакомая подвода у ворот.
Сердце на мгновение ёкнуло — нежданные гости в такую пору редко сулили добро.
Он загнал лошадь в сарай и направился через двор, уже слыша мужские голоса из избы.
Один — низкий, отцовский. Другой… Матвей замедлил шаг. Другой был до боли знакомым, но изменившимся — более грубым, прокуренным, но с той же самой, едва уловимой ноткой вечного баловства.
Он толкнул дверь.
В горнице, за столом, под керосиновой лампой, сидели отец, Никодим, и он. Ефим. Брат обернулся на скрип двери, и их взгляды встретились.
Наступила секундная пауза, густая, как смола.
— Здорово, брат, — первым нарушил молчание Ефим.
Он не встал, лишь откинулся на спинку лавки, и на его губах играла та самая, знакомая Матвею с детства, полуулыбка — одновременно приветливая и вызывающая.
— Ефим, — выдохнул Матвей, скидывая шапку.
Он подошёл к столу, крепко, по-мужски сжал протянутую братом руку. Ладонь у Ефима была жёсткой, шершавой, но холодной. — Откуда? Не ждали.
— Так, с дороги, — отозвался Ефим, отхлёбывая из кружки. — Заскучал по родным местам. Да и дела кое-какие подвести. На недельку, не больше.
Отец, молчавший до этого, кивнул:
— Повидаться надо. Вы оба тут.
Матвей сел на лавку напротив брата, чувствуя, как привычный порядок вещей дал трещину.
Ефим выглядел иначе. Не старше — закалённее. Лицо обветрено морскими штормами, в глазах, всё таких же серых и насмешливых, появилась новая глубина — усталая, знающая.
И ещё в них было что-то неуловимо чуждое, привезённое издалека.
— Как там, на северах? — спросил Матвей, чтобы сказать что-то.
— Холодно, сыро, тяжело, — перечислил Ефим с какой-то странной небрежностью, будто говорил о чужой жизни.
— Зато вольготно. И деньги платят. А здесь что нового? Дом-то я твой видел, подъезжая. Крепость. Молодец.
— Дом — да, — кивнул Матвей, насторожившись. Комплимент от брата всегда был двусмысленным. — Живём.
— Слышал, слышал, — Ефим закурил, выпустил дым в сторону потолка. — Учительница-жена, порядок, уважение. Всё как ты хотел. — Он сделал паузу, глядя на Матвея сквозь дымовую завесу. — И дети? Пополнилось хозяйство?
Вопрос прозвучал как невинная братская любезность, но Матвей почувствовал в нём укол.
Он помнил строчку из письма.
— Всё в своё время, — сухо ответил он. — Не торопимся.
— Правильно, — легко согласился Ефим. — Насладись сперва тихим счастьем. Оно, говорят, быстро приедается.
В его тоне не было явной колкости, но между братьями снова повисло то самое, давнее напряжение.
Отец, чувствуя его, закашлял и стал рассказывать о предстоящем ремонте мельницы. Разговор стал безопасным, бытовым. Ефим внимательно слушал, кивал, вставлял реплики, но взгляд его то и дело скользил по знакомым стенам, по лицу отца, по рукам брата, лежавшим на столе, — большим, трудовым, укоренённым здесь навсегда.
— Ладно, старики, — наконец поднялся Ефим, потягиваясь. —
Пойду-ка я к вам, брат, на постой, коль не против. Здесь у отца с матерью тесновато, а мне ненадолго.
— Иди, — кивнул Матвей, поднимаясь. Внутри у него всё сжалось. Он не знал, чего ждать от этого визита. — Место найдётся.
Они вышли в зимнюю ночь.
Мороз щипал щёки. Шли молча, и только снег хрустел под сапогами. У калитки своего дома Матвей остановился.
— Ты… с каким ветром, точно? — спросил он прямо, глядя в темноту на профиль брата.
Ефим коротко рассмеялся.
— Со всеми сразу. Соскучился, говорю же. Хотел поглядеть, как ты живёшь. Ты же не против?
— Я не против. Только… — Матвей запнулся, подбирая слова. — Ты тут всё помнишь. И я помню.
— И я помню, — тихо, без насмешки, ответил Ефим. — Но я не за тем. Просто погостить. Не выдумывай.
Он толкнул калитку и первым зашагал к крыльцу.
Ляля возвращалась из школы поздно.
Детей задержали — готовили стенгазету к Новому году.
Она шла по тропинке, утоптанной в глубоком снегу, и думала о бесконечных тетрадях, о тишине, которая ждёт её дома, о Матвее, который, наверное, уже вернулся и молча ужинает. Она даже представить не могла, что эта тишина уже нарушена.
Открыв дверь, она первым делом услышала мужские голоса и почувствовала непривычный запах — крепкого табака и дорожной пыли.
В горнице, за столом, при свете лампы сидели Матвей и… Она замерла на пороге, пальцы сами разжались, и портфель с тетрадями соскользнул на пол с глухим стуком.
Оба мужчины обернулись. Матвей встал.
— Ляля, вернулась. Гляди, кто пожаловал.
Ефим поднялся чуть медленнее.
Он стоял, опершись ладонью о стол, и смотрел на неё.
Его лицо было спокойным, даже бесстрастным.
Ни тени волнения, ни намёка на былое. Только в самых глубинах глаз, куда она уже, возможно, и не смотрела, что-то дрогнуло и тут же погасло.
— Здорово, Ляля, — сказал он обыденно, будто виделись они вчера. — Проездом. Извини, что без предупреждения.
Ляля не могла вымолвить ни слова. Весь воздух словно выкачали из комнаты.
Она видела, как губы Матвея шевелятся, представлял, как он объясняет: «Брат приехал, на неделю». Но звуков не было. Только гул в ушах и дикое, паническое желание развернуться и убежать.
Но ноги были ватными.
— Здравствуй, — наконец выдавила она, и голос прозвучал хрипло и чужим. Она нагнулась, чтобы поднять портфель, лишь бы скрыть лицо, не дать ему увидеть свою растерянность, свой немой ужас.
— Давай я, — сказал Матвей, опередив её.
Он подал портфель, и его взгляд встретился с её. В его глазах она прочла что-то вроде извинения и просьбы: «Держись. Всё нормально». Она кивнула, едва заметно.
— Ну, как ты? — раздался голос Ефима.
Он снова сидел, развалившись на лавке, и смотрел на неё с лёгкой, дружеской улыбкой.
— Учительница Свечина. Звучит солидно. Брат пишет, ты у них тут весь светоч просвещения.
— Стараюсь, — прошептала Ляля, отводя взгляд. Она сняла пальто, повесила, движения её были механическими.
Внутри всё дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.
— И дом у вас отличный, — продолжал Ефим, окидывая взглядом горницу. — Крепко, ладно. Чувствуется мужская рука. И женская, конечно, — добавил он, кивнув в её сторону. — Порядок виден.
Он говорил ровно, просто, как гость, делающий комплименты хозяевам.
Ни одного лишнего слова. Ни одного намёка. Он был безупречен. И от этой безупречности Ляле становилось невыносимо.
Он выстроил между ними стену выше прежней, и теперь она даже не видела, что за ней. Только холодную, гладкую поверхность.
— Спасибо, — сказала она в пространство, глядя на печь. — Вы… уже ужинали?
— Нет ещё, — ответил Матвей. — Ждали тебя.
— Я сейчас, — бросила она и почти побежала в сени, к печному чувану, где стояли чугунки.
Ей нужно было остаться одной хотя бы на минуту, чтобы перевести дух, чтобы сжать в комок эту дрожь в руках.
Из-за двери доносились их приглушённые голоса.
Матвей что-то спрашивал о дороге, Ефим отвечал коротко, с шутками. Смех Ефима прозвучал громко и свободно.
Так он никогда не смеялся при ней раньше. Это был смех человека, который приехал в гости к брату и абсолютно ни о чём не сожалеет.
Когда она вернулась с едой, они сидели в той же позе.
Ефим ловко ломал хлеб, рассказывал какой-то забавный случай с портовыми грузчиками. Матвей слушал, изредка улыбаясь. Картина была идиллической: братья, воссоединившиеся после разлуки.
Ляля села на своё место, стараясь не смотреть в сторону гостя.
Она чувствовала его взгляд на себе — быстрый, оценивающий, ничего не значащий. Будто он рассматривал новую деталь в интерьере братского дома.
— А ты, Ляля, не изменилась почти, — заметил он вдруг, прервав свой рассказ. — Разве что… похозяйственнее стала. Это к лицу.
«Похозяйственнее». Слово ударило, как пощёчина. Оно означало: «осела», «успокоилась», «стала такой, как все».
— Деревня меняет, — тихо сказала она, втыкая вилку в картошку.
— Не всех, — парировал он с лёгкой усмешкой, но тут же, будто спохватившись, добавил: — К счастью. Миру нужны разные люди.
Ужин проходил в этом странном, двойственном ключе.
Ефим был душой компании, Матвей — немногословным, но радушным хозяином.
Ляля — тенью, которая молча двигалась между столом и печкой, подливала чай, убирала тарелки.
Она боялась открыть рот, боялась, что голос выдаст её. Боялась, что если встретится с ним взглядом, то в её глазах прочтёт всё: и тоску, и незаживающую обиду от его писем, и эту дикую, нелепую надежду, что его приезд что-то значит.
Но его взгляд скользил по ней, как по стене. Безучастно.
Позже, когда Матвей вышел во двор проверить скотину, они остались одни. Неловкая тишина повисла снова.
— Устала, наверное, с ребятнёй, — первым нарушил молчание Ефим, не глядя на неё, закручивая новую цигарку.
— Да, — ответила она. — Бывает.
— А брат… он тебе помогает? По хозяйству, с школой?
— Помогает. Он… очень помогает.
— Знаю, — выдохнул он, чиркая спичкой. Свет на мгновение осветил его лицо — усталое, замкнутое. — Он такой. Ответственный. — Он затянулся, выпустил дым. — Рад, что у вас всё хорошо. Честно.
Он сказал это так, будто ставил точку. Окончательную и бесповоротную. В его голосе не было ни язвительности, ни боли. Была пустота. И эта пустота была страшнее любой страсти.
Вернулся Матвей. Ефим тут же оживился, снова завёл речь о чём-то постороннем. Скоро он, зевнув, объявил, что дорога сморила, и попросил указать, где ему постелить в сенях.
Когда дверь в сени закрылась за ним, Ляля стояла посреди горницы и чувствовала, как по спине бегут мурашки.
Не от холода. От осознания. Он приехал не для неё. Он приехал, чтобы окончательно похоронить призрак.
Чтобы убедиться, что «тихая вода» действительно замерзла ровным, неподвижным льдом. И чтобы показать ей, что для него это теперь — просто пейзаж. Ничего более.
Матвей обнял её за плечи.
— Удивил, а? Ничего, неделька пролетит быстро.
— Да, — прошептала она, прижимаясь к его груди. В его объятиях было тепло, надёжно и так невыразимо одиноко. — Быстро.
Она знала, что не уснёт этой ночью. Будут прислушиваться к малейшему звуку из сеней. А оттуда будет доноситься только ровное, безмятежное посапывание человека, который приехал погостить у брата и которого ничто здесь больше не тревожило. И это было самой страшной пыткой из всех, что она могла себе представить.
Продолжение. Неделя испытаний
Приезд Ефима повис над домом, как низкое, грозовое облако. Неделя, о которой он говорил, растянулась в восприятии Ляли в бесконечность, каждый день которой был наполнен молчаливым напряжением.
Утро после.
На следующее утро Ляля проснулась от непривычных звуков: со двора доносился звонкий стук топора и насвистывание. Она выглянула в окно. Ефим, в одной фуфайке, несмотря на мороз, ловко и легко колол поленья, сложив уже внушительную поленницу у крыльца. Его движения были точными, экономичными, без лишних усилий — работа спорилась. Матвей вышел из сарая с вёдрами, остановился, посмотрел на брата.
— Не надо было, я сам, — сказал он, но без упрёка.
— Не вопрос, — отозвался Ефим, всаживая топор в колоду. — Размяться надо. Да и за ночлег отработать. Не привык дармоедом сидеть.
Матвей кивнул, прошёл в дом. Их взаимодействие было простым, мужским, лишённым подтекста. Ефим вёл себя как примерный родственник, помогающий по хозяйству.
За завтраком атмосфера была менее натянутой, но не естественной.
— Сегодня к председателю загляну, — сообщил Ефим, разламывая хлеб. — Документы кое-какие нужно оформить. Потом, может, в школу забегу, посмотрю, как ты там царствуешь, Ляля.
Она вздрогнула, не успев поднять глаза от тарелки.
— В школе… уроки. Неудобно.
— А я в окно посмотрю, — ухмыльнулся он, но взгляд его был непроницаемым. — Посторонним вход воспрещён? Я ведь не посторонний теперь. Дядя школьникам, можно сказать.
— Конечно, заходи, — глухо вмешался Матвей, чувствуя неловкость жены. — Только детей не смущай.
— Какая я смута, — отмахнулся Ефим. — Пример бродячего жизнелюба. Покажу им, что мир не кончается за околицей.
И он ушёл, оставив за собой шлейф тревоги.
Визит в школу.
Он пришёл не во время урока, а на перемене. Ляля, выйдя в сени за водой, замерла, увидев его силуэт в дверном проёме на фоне ослепительно белого снега. Дети, галдящие во дворе, стихли, с любопытством разглядывая незнакомца.
— Разрешите войти? — церемонно спросил Ефим, но уже переступал порог.
— Входи, — сказала Ляля, отступая.
Он вошёл, оглядел классную комнату, его взгляд скользнул по карте, по партам, по детским рисункам на стене.
— Уютно, — заключил он. — И тепло. Не то что в нашем бардаке при портовой конторе. — Он подошёл к карте. — А это что за флажок новый? — он ткнул в красную булавку, которой Ляля отметила Ленинград.
— Это Ленинград. Откуда я приехала.
— Ага… — протянул он. — Далеко, однако. — Он обернулся к ней. В глазах его не было ни насмешки, ни ностальгии. Было пустое любопытство. — Не тянет назад?
Её сердце упало. Он играл с ней, как кошка с мышкой, задавая безобидные вопросы, в которых таились лезвия.
— Иногда, — честно ответила она, не в силах лгать.
— Ну, это бывает, — кивнул он, как врач, констатирующий обычный симптом. — Пройдёт. Корни отпустят.
Он подошёл к её столу, взял в руки лежавший на нём деревянный кораблик, подарок Ваньки. Покрутил в пальцах.
— Мило. У тебя тут целое царство. С подданными. — Он поставил кораблик на место с преувеличенной аккуратностью. — Ну, не буду мешать. Успехов в просвещении, ваше величество.
И он вышел, насвистывая ту же беспечную мелодию. Дети, столпившись в дверях, робко смотрели ему вслед.
— Кто это, тётя Ляля? — спросила Дуня.
— Это… дядя Ефим. Брат моего мужа, — объяснила Ляля, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё переворачивалось.
— Он красивый, — прошептала Катя.
— И немного пугает, — добавил Петька.
Вечерами Ефим был неизменным участником ужинов. Он рассказывал истории: о штормах в Баренцевом море, о пьяных матросах в архангельских портовых кабаках, о бескрайней тайге, куда он собирался отправиться весной. Его рассказы были яркими, увлекательными, и даже Матвей слушал их, забывая о своей настороженности.
Но Ляля ловила себя на мысли, что за этим потоком слов нет ничего личного. Он не говорил о том, что чувствовал. Не говорил о тоске, о страхе, о сожалениях. Он был блестящим рассказчиком о чужой, экзотической жизни, в которой сам, казалось, был лишь временным гостем.
Как-то раз, когда Матвей вышел, их диалог стал чуть длиннее.
— Слушай, а ведь ты могла бы писать, — неожиданно сказал Ефим, разглядывая её стопку тетрадей. — Про всё это. Про школу в глуши. Про нас, дикарей.
— Зачем? — удивилась Ляля.
— Как зачем? Людям интересно. Городским. Им же скучно. Они про другое читают. А тут — экзотика. Диковинка. «Хрупкая ленинградка в медвежьем углу». — Он произнёс это с лёгкой, театральной интонацией, но в глазах не было улыбки.
— Я не хочу быть диковинкой, — твёрдо сказала она.
— А кто ж спрашивает? — парировал он.
— Ты уже ею стала. В тот день, как сошла с телеги деда Пахома. Просто раньше это была диковинка для нас. А теперь можешь стать диковинкой для них. И заработать на этом. — Он говорил об этом так, будто предлагал выгодную сделку.
— Моя жизнь — не товар, — холодно ответила Ляля.
— Умница, — странно похвалил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Держись за это. А то… Мир любит превращать жизни в товар. Особенно красивые и одинокие.
В субботу вечером, за ужином, Матвей заговорил о планах на весну: новую баню достроить, огород расширить.
Ефим слушал, подперев голову рукой.
— Грандиозно, — наконец произнёс он с лёгкой усмешкой. — Целая империя. И всё на одном месте. Удивительно, как тебе не надоедает.
— Надоедает? — Матвей нахмурился. — Это жизнь, брат. А не цирковое представление.
— А по-моему, это и есть цирк, — мягко, но отчётливо сказал Ефим. — Белка в колесе. Только колесо у тебя своё, добротное, из собственного леса сколоченное. И бегаешь ты в нём с чувством глубокого удовлетворения.
— А ты что предпочитаешь? — в голосе Матвея зазвучали нотки раздражения. — Бегать по чужим колёсам? Или просто падать с них?
— Я предпочитаю не бегать, — отрезал Ефим. — Я иду. Куда глаза глядят. И вижу то, чего ты никогда не увидишь, сидя в своей крепости.
Тишина повисла тяжёлая, звенящая. Ляля, мывшая посуду у печи, замерла, чувствуя, как воздух наэлектризован.
— У каждого свой путь, — глухо сказал Матвей.
— Согласен, — неожиданно легко согласился Ефим. — И каждый платит свою цену. Ты платишь скукой. Я — одиночеством.
— Он встал, потянулся. — А Ляля, — он повернулся к ней, и его взгляд стал вдруг нестерпимо прямым и пронзительным, — а ты чем платишь? Тишиной?
Вопрос ударил, как обухом.
Ляля побледнела, губы её задрожали. Она не нашла, что ответить.
— Ефим, хватит, — твёрдо сказал Матвей, вставая. — Не трогай её.
— Я не трогаю, — Ефим развёл руками, но взгляд его не отпускал Лялю. — Я спрашиваю. Интересно же. Вот живёт человек. Умен, красив, с душой. И закапывает всё это здесь. Зачем? Во имя чего? Во имя этого? — Он широким жестом обвёл комнату, дом, всю их жизнь.
— Во имя того, что она считает правильным! — голос Матвея загремел, впервые за много лет Ляля услышала в нём настоящий гнев.
— Правильным, — повторил Ефим, и вдруг вся его маска спала. На лице осталась только усталая, беспощадная горечь. — А кто решил, что это правильно? Ты? Деревня? Или она сама, заглушив в себе всё, что кричало о другом?
Он не ждал ответа.
Он взял шапку и вышел, хлопнув дверью. В доме воцарилась оглушительная тишина.
Матвей тяжело дышал, сжимая кулаки. Ляля стояла, прислонившись к печке, и смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри неё рушится последняя плотина. Слова Ефима, как ледяная вода, хлынули в самые потаённые уголки её души, смывая наносное, обнажая правду, которую она так долго прятала даже от себя.
Матвей подошёл к ней, взял за плечи.
— Не слушай его. Он… он просто зол на весь мир. Ему не дано понять.
Она молча кивнула, глядя в его добрые, растерянные глаза. Она хотела сказать: «А вдруг он прав?». Но не смогла. Вместо этого она прижалась к его груди, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются наружу. Но это были слёзы не от обиды на Ефима. Это были слёзы от осознания собственной, затянувшейся на годы лжи. Лжи перед самой собой.
На следующее утро Ефим уехал. Так же внезапно, как и появился. Он оставил на столе записку для Матвея: «Уезжаю. Дела. Не провожай». Для Ляли — ни слова. Ни намёка на прощание.
Когда Матвей прочёл записку, он скомкал её и бросил в печь.
— И пусть едет. С ним только покоя лишишься.
Ляля молча смотрела, как бумага вспыхивает и превращается в пепел. Вместе с ней сгорала последняя иллюзия, что в её жизни могло быть что-то иное. Ефим приехал не для того, чтобы что-то вернуть или забрать. Он приехал, чтобы встряхнуть, показать пропасть, и уйти, оставив её на краю. И теперь ей предстояло решить: сделать шаг назад, в объятия тихой, безопасной, но такой тоскливой жизни. Или шаг вперёд — в неизвестность, в пустоту, которую он так яростно защищал и так безнадёжно нёс в себе. Дом снова стал тихим. Но тишина эта теперь была иной — тяжёлой, вопрошающей и полной отголосков невысказанных слов, которые навсегда повисли в воздухе между тремя людьми, чьи судьбы так трагически переплелись в этой богом забытой глухомани.
. Продолжение следует....
Глава 8