Предыдущая часть:
Мирон вытащил из кармана старенький кнопочный телефон с царапинами на корпусе, но явно рабочий.
— У меня есть диктофон здесь, — сказал он серьёзно, показывая на устройство. — Я умею записывать звуки, один раз даже записал, как учительница спорила с директором в школе, получилось чётко, никто не заподозрил.
Вера протянула ему деньги. Мирон взял их, пересчитал, посмотрел на неё с удивлением.
— Это же много, целых пятьсот рублей, — заметил он, засовывая купюры в карман. — Вы уверены?
— Ты мне очень поможешь, Мирон, — объяснила Вера, записывая свой номер на клочке бумаги и вручая ему. — Позвони или напиши, когда узнаешь что-то, ладно?
Мирон спрятал деньги и записку в карман, кивнул решительно.
— Я вас не подведу, честное слово, — заверил он твёрдо, вставая. — Обещаю сделать всё аккуратно.
И он побежал, юркий и быстрый, нырнув в толпу, как рыбка в реку, и через секунду Вера потеряла его из вида. Она осталась одна, села на холодный перрон, прижала ладонь к больной лодыжке, которая уже распухла и ныла с каждым ударом сердца. Вокруг сновали люди: кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то торопился к электричкам. Предновогодняя иллюминация мигала разноцветными огоньками, где-то играла музыка, а Вера сидела и думала о словах деда.
«Доверяй, но проверяй», — повторял он всегда. А она доверяла так слепо, что не видела очевидного: холодность последних месяцев, частые задержки на работе. Тот разговор о доверенности — он ведь не просто так возник, Станислав явно готовился к чему-то. Слова деда эхом отдавались в голове, как приговор. Документы проверяй трижды. А она даже раз не проверила, не спросила, не усомнилась, потому что любила, потому что верила. Какая же она наивная.
Вера с трудом поднялась на ноги, опираясь на перила, больная нога едва держала вес. Каждый шаг отзывался острой болью. Она взяла сумку, прислонилась к стене, чтобы отдышаться. Нужно было добраться до кафе, сесть там, подождать звонка от Мирона, и тогда она узнает правду. Хромая, она двинулась к вокзальному залу. Мимо проносились люди, гремели объявления, пахло кофе и выпечкой. Где-то рядом смеялся ребёнок заливисто, радостно, а Вера шла шаг за шагом, сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь рушащийся мир. В кармане её куртки лежала старая фотография: дедушка и бабушка на даче, счастливые, настоящие.
«Прости, дедушка», — подумала она. «Я не послушалась, но я исправлю, обещаю».
Вокзальное кафе пахло дешёвым кофе и свежими булочками. Вера опустилась на жёсткий пластиковый стул у окна, положила телефон на стол и стала ждать — ждать звонка от мальчика, которого знала всего пять минут, ждать правды, которую боялась узнать, ждать конца той жизни, которую считала своей.
Чай был слишком горячим, обжигал губы, но Вера пила маленькими глотками, держа чашку обеими руками, будто пытаясь согреться. Хотя в вокзальном кафе было душно, батареи топили на полную. Окна запотели от разницы температур. Она сидела за столиком у окна. Телефон лежал на столе экраном вверх. Нога распухала, ботинок давил невыносимо, и Вера расшнуровала его, осторожно освободив щиколотку. Синяк уже начал проявляться, тёмно-лиловый, уродливый, но нога болела меньше, чем сердце. За окном кружилась предновогодняя Москва: гирлянды на фонарях, спешащие с подарками люди, рекламный щит с Дедом Морозом, зазывающий купить телевизор со скидкой. Где-то играла музыка, кто-то смеялся. Жизнь продолжалась, не замечая, что у одной женщины в вокзальном кафе рушится всё.
Вера вспоминала командировки Станислава — их стало слишком много в последние полгода: Казань, Екатеринбург, Новосибирск. Он уезжал на неделю, возвращался усталый, молчаливый. Она готовила его любимое жаркое с картошкой, пекла яблочный пирог. Он ел, кивал, благодарил, но глаза были пустыми. Странные звонки, которые он сбрасывал, когда она входила в комнату. «Работа», — говорил он. «Клиент настойчивый». Однажды она случайно увидела имя на экране: «Солнышко». Спросила, кто это. Станислав улыбнулся: «Коллега, у неё такое прозвище в офисе». Она поверила, конечно, поверила, потому что любила, потому что доверяла, какая же наивная.
Телефон завибрировал, экран загорелся. Сообщение от незнакомого номера: «Они в кафе на Комсомольской, на уличной веранде. Я за соседним столиком, ем мороженое и делаю вид, что играю в телефон, записываю всё».
Вера выдохнула дрожащим вздохом, набрала ответ: «Отлично, продолжай. Будь осторожен».
Час тянулся бесконечно. Вера допила чай, заказала второй. Официантка, девушка лет двадцати с усталым лицом, принесла новую чашку, бросила взгляд на распухшую ногу Веры.
— Вам бы в травмпункт сходить, — заметила она негромко, ставя чашку на стол.
— Потом, — ответила Вера. — Сначала нужно кое-что узнать.
Девушка кивнула, не стала расспрашивать. В Москве не принято лезть в чужие дела. Вера смотрела в окно. Снег начал падать крупными хлопьями, медленно, красиво, прилипал к стеклу, таял, оставляя мокрые дорожки. И тут дверь кафе распахнулась. Вошёл Мирон, румяный от мороза, запыхавшийся, подбежал к столику, плюхнулся на стул напротив.
— Вот, — выдохнул он, протягивая наушник от своего телефона. — Послушайте, что я записал.
Вера взяла наушник дрожащими руками, вставила в ухо. Мирон нажал кнопку воспроизведения. Сначала шум, звон посуды, смех, музыка, потом голос — такой знакомый, что у Веры перехватило дыхание.
«Я так соскучился, родная. Эта неделя без тебя — просто мука», — говорил Станислав, его голос тёплый, нежный, он никогда так с ней не разговаривал.
«Я тоже», — ответил женский голос, мягкий, с лёгкой хрипотцой. — «Ну что, когда наконец скажешь ей правду?»
Пауза. Вера слышала собственное сердцебиение, громкое, глухое.
«После того, как она завтра подпишет генеральную доверенность», — сказал Станислав спокойно, деловито. — «Я уже всё подготовил, документы готовы. Генеральную доверенность — и я быстро проверну все сделки с её имуществом, продам квартиру, дачу, участок в Подмосковье. Она через две недели уезжает в командировку. Я всё успею закончить. Там всё просто, она доверчивая, завтра сама всё отдаст».
Вера закрыла глаза. Мир закачался. «Но ведь она получила всё это от деда ещё до свадьбы. Разве при разводе это не останется её? Ты не сможешь просто так это забрать», — возразила Лидия озабоченно.
Станислав усмехнулся — Вера слышала эту усмешку, представляла его лицо. — «Именно поэтому мне и нужна доверенность. Если она подпишет генеральную доверенность на моё имя, я смогу продать всё от её имени. Оформлю сделки быстро, переведу деньги на свой счёт, а потом можно уезжать в Сочи. Я уже присмотрел там квартиру у моря».
«А когда она опомнится?» — спросила Лидия.
«Будет поздно. Доверенность подписана в здравом уме, нотариально заверена, сделки завершены, деньги получены», — голос его стал циничным, холодным. — «Вера удобная. Никаких вопросов, полное доверие. Идеальная жена для такого плана».
Что-то внутри Веры надломилось. Она слышала, как Лидия спрашивает: «А потом что? Потом уезжаем в Сочи. На деньги от продажи её имущества заживём припеваючи. Купим дом у моря, откроем какое-нибудь дело. Вера останется ни с чем, но это её проблемы. Она слишком доверчивая. Такие люди всегда проигрывают».
Пауза, шум посуды. Потом голос Станислава стал мягче, нежнее: «Ты, Лидия, любовь моей жизни. Вера была удобная, но ты — это всё, что мне нужно. С тобой я чувствую себя живым. С ней я просто существовал эти три года».
Вера вырвала наушник из уха. Руки тряслись так, что телефон чуть не выскользнул. Слёзы полились, горячие, жгучие, катились по щекам, падали на стол, на салфетку, размазывая буквы на чеке. Это были уже не слёзы боли, а слёзы предательства, унижения, горя.
— Не плачьте, тётенька, — Мирон протянул ей бумажную салфетку неловко, по-детски, пытаясь помочь.
Вера взяла салфетку, вытерла лицо, но слёзы не останавливались.
— Он хотел украсть всё, что оставил мне дедушка, — произнесла она, голос дрожал, ломался. — Всё, ради чего дед работал всю жизнь: квартиру, где я выросла, дачу, где мы с ним сажали цветы.
Она полезла в сумку, достала старую фотографию деда с бабушкой — молодые, счастливые, на фоне яблони — и прижала к груди, словно это могло защитить. «Дедушка вырастил меня после смерти родителей», — объясняла она Мирону сквозь всхлипы. «Он был инженером, всю жизнь копил, чтобы оставить мне что-то. А этот человек, которому я доверяла, которого любила...»
Она не могла закончить, горло сжалось. Мирон смотрел серьёзно, по-взрослому.
— Вы не подпишите эти бумаги, правда? — спросил он тихо, наклоняясь ближе. — Он плохой человек, я это понял, когда записывал, он смеялся, когда говорил про вас.
Вера вытерла слёзы тыльной стороной ладони, выпрямилась. Что-то внутри неё, что рыдало и ломалось минуту назад, вдруг стало твёрдым, как сталь.
— Нет, — сказала она, и голос прозвучал удивительно ровно. — Не подпишу никогда.
Она посмотрела Мирону в глаза.
— А запись можешь мне отправить? — попросила Вера. — На мой телефон, пожалуйста.
Мальчик нажал несколько кнопок, подключил старый кабель, возился минуту. Телефон Веры пискнул — файл получен. Она посмотрела на экран: аудиозапись. Доказательство. Правда. Вера достала кошелёк, вытряхнула все деньги на стол: мелкие купюры, сотни, пятьсот, двести. Пересчитала дрожащими руками — две тысячи пятьсот рублей, всё, что у неё было с собой на поездку.
— Мирон, возьми это тебе, — предложила она, собирая деньги в стопку.
Мальчик отшатнулся.
— Так много, вам самой нужны, — возразил он, качая головой.
— Ты спас мне жизнь, Мирон, — произнесла Вера, голос дрожал, но она говорила твёрдо. — Ты спас всё, что оставил мне дедушка, спас меня от страшной ошибки, без тебя я бы завтра подписала эти бумаги и потеряла всё.
Мирон осторожно взял деньги, разгладил их на столе.
— Спасибо, — прошептал он, прятая купюры. — Я маме продукты куплю и лекарства, у неё голова часто болит.
Он поднял глаза на Веру, серьёзно.
— Если вам ещё помощь нужна будет, звоните, я помогу, обещаю, — заверил он. — Вы хороший человек.
Вера наклонилась и обняла его крепко, отчаянно. Мирон замер, потом неловко обнял в ответ. Он пах морозом, мороженым и чем-то детским, чистым.
— Спасибо тебе, мальчик, — прошептала она в его вихрастые волосы. — Ты мой ангел-хранитель.
Мирон смущённо высвободился, надел куртку.
— Мне идти надо, мама ждёт, — сказал он, застегиваясь. — Вы будьте осторожны.
— Ладно, буду, обещаю, — отозвалась Вера, провожая его взглядом.
Он помахал рукой и выбежал из кафе.
Худенький мальчик в потрёпанной куртке растворился в предновогодней толпе, как тень среди мигающих огней и спешащих фигур, оставив после себя лишь лёгкий след в памяти Веры. Кто он такой? Откуда появился именно в тот миг, когда она рухнула на перрон, беспомощная и сломленная? Может, простая случайность, или судьба подкинула подсказку, или даже маленькое чудо в этом огромном, равнодушном городе. Вера посмотрела на телефон, пальцы ещё дрожали от пережитого, но в голове уже формировался план — нужно было действовать быстро, пока эмоции не утихли.
Она вспомнила Эльвиру Геннадьевну Орлову, строгую женщину около пятидесяти, с которой работала в банке пару лет назад: Эльвира вела семейные дела, помогала женщинам в разводах, и все знали, что она сама пережила тяжёлый развод, отчего стала особенно жёсткой в защите клиенток. Вера набрала сообщение: «Эльвира Геннадьевна, срочно нужна ваша помощь по семейному праву. Можно ли встретиться завтра утром?»
Ответ пришёл через три минуты: «Жду в девять утра. Адрес прежний.»
Вера выдохнула с облегчением, чувствуя, как внутри что-то сдвинулось — теперь у неё был план. Завтра к адвокату, а сегодня в гостиницу, перевязать ногу, попытаться выспаться, потому что силы понадобятся для того, что впереди.
Она достала фотографию деда, посмотрела на неё долго, вглядываясь в чёрно-белый снимок, где молодой Матвей улыбался, обнимая бабушку за плечи. Они казались такими счастливыми, честными, настоящими, без фальши.
Прости меня, дедушка, подумала Вера, прижимая фотографию к губам. Что чуть не растеряла всё, что ты мне оставил, но я исправлюсь, обещаю, спасибо, что научил меня проверять, пусть я и не слушалась раньше, но теперь буду.
Она убрала фотографию в сумку, встала, опираясь на стол, нога ныла, но терпимо. Прошла к кассе, расплатилась за чай, вышла из кафе в декабрьский вечер. Снег падал крупными хлопьями, тихо, гирлянды мигали разноцветными огнями, где-то играла музыка «В лесу родилась ёлочка». Вера хромала к выходу с вокзала, к стоянке такси, в кармане лежал телефон с записью — доказательство, правда, — а в сердце, там, где ещё час назад царили боль и отчаяние, теперь разгоралось что-то иное: решимость, гнев и непоколебимая уверенность. Она не отдаст то, что дед оставил с любовью. Ни за что и никогда. Завтра начнётся борьба, но она уже не та доверчивая Вера, которая верила словам и не задавала вопросов, завтра она будет сражаться, и она победит.
Гостиничный номер пахнул химчисткой и следами чужих жизней. Вера легла на жёсткую постель, уставившись в потолок, где в углу расползалась жёлтая трещина. За окном гудела ночная Москва: сирены, гудки, чьи-то голоса. Она не спала, не могла, в голове крутилась запись, голос Станислава такой знакомый и такой чужой одновременно.
Вера перебирала в памяти три года брака, словно перелистывала альбом с фотографиями, где на каждом снимке проступали детали, которых раньше не замечала: его отстранённость, ложь в мелочах, холод в глазах. Она перевернулась на бок, посмотрела на прикроватный столик, где лежала свадебная фотография в рамке — она привезла её с собой по привычке. На снимке они стояли на ступеньках ЗАГСа, он обнимал её за талию, оба улыбались. Она в белом платье с букетом полевых ромашек, счастливая до глупости, он в строгом костюме, галантный, красивый.
Ложь — всё было ложью с самого начала, или нет? Может, тогда он любил по-настоящему, а потом что-то сломалось, и он решил, что деньги важнее. Неважно, утром она пойдёт к адвокату, и всё изменится.
Вера закрыла глаза, но сон не шёл, только под утро, когда за окном начало сереть, она провалилась в тревожную дремоту, где дед сажал помидоры, а Станислав стоял рядом с лопатой и смеялся: «Удобная, она всегда была удобной».
Офис Эльвиры Геннадьевны располагался в старом доме недалеко от Таганской площади. Вера поднялась по скрипучей лестнице на третий этаж, постучала в дверь с медной табличкой «Адвокат Орлова Э.Г.».
— Входите, — раздался строгий голос изнутри.
Эльвира Геннадьевна сидела за массивным письменным столом, заваленным папками: женщина лет пятидесяти, в тёмном костюме, волосы собраны в аккуратный пучок, очки на цепочке, строгая, но глаза добрые, внимательные.
Эльвира Геннадьевна кивнула, указывая на кресло напротив. Вера села, положила телефон на стол.
— У меня есть запись, — начала она, и голос дрожал, несмотря на усилия держаться спокойно. — Мой муж планировал обмануть меня, заставить подписать доверенность и продать моё имущество, вот послушайте, пожалуйста.
Эльвира взяла телефон, вставила наушники, слушала молча, лицо её оставалось непроницаемым, только брови один раз дрогнули, когда в записи прозвучало «Вера удобная». Когда запись закончилась, Эльвира сняла наушники, откинулась на спинку кресла.
— Классическая схема, — произнесла она устало, складывая руки на столе. — Видела десятки таких случаев: женятся на женщинах с имуществом, втираются в доверие, выманивают доверенность, обчищают и уходят.
Она посмотрела на Веру серьёзно.
— Если бы вы подписали эту доверенность, потеряли бы всё, этот мальчик Мирон — ваш ангел-хранитель.
Вера кивнула, комок подступил к горлу.
— Что мне делать теперь? — спросила она, сжимая руки на коленях.
Эльвира придвинула блокнот, начала записывать.
— Во-первых, ни в коем случае не подписывать никакие документы, — объяснила она, чётко проговаривая каждое слово. — Во-вторых, подать на развод сегодня же, основание: измена плюс попытка мошенничества, запись — прямое доказательство его намерений.
— А запись? — переспросила Вера. — Она законна, её можно использовать?
Эльвира вздохнула, откладывая ручку.
— Формально запись частного разговора без согласия сторон имеет ограниченную юридическую силу, — ответила она, глядя прямо. — Но она не для суда, она для вас, для уверенности, что вы правы, а в суде мы будем опираться на другое: факт измены, попытку получить доверенность, свидетельские показания.
Она встала, достала папку с документами.
— Сейчас заполним заявление на развод, подадим сегодня, — продолжила Эльвира, разворачивая бумаги. — Ваше имущество добрачное, полученное по наследству от деда, по закону оно не делится при разводе, он не получит ничего, абсолютно ничего.
Час спустя документы были подписаны, Эльвира отправила курьера в суд. Вера выходила из офиса с копией заявления в сумке и странным ощущением в груди — облегчением, смешанным со страхом.
— Ещё одно, — остановила её Эльвира у двери, кладя руку на плечо. — Поменяйте замки сегодня же, не давайте ему войти в квартиру.
Вера кивнула.
— Я уже вызвала мастера, приедет в шесть вечера, — отозвалась она.
Эльвира улыбнулась впервые за весь разговор, одобрительно.
— Умница, держитесь этого состояния, — посоветовала она, провожая до двери.
Продолжение :