Вера сидела на краю больничной койки, крепко сжимая сухую, прохладную ладонь деда, который лежал перед ней бледный и ослабевший от болезни. Последние дни он слабел прямо на глазах, но сегодня собрал остатки сил, чтобы поговорить с внучкой о важном. Палата была тесной, и тусклый свет лампы над кроватью отбрасывал тяжёлые тени. Воздух густо пропитался резким запахом лекарств и стерильной свежестью белья — этот больничный дух Вера запомнила навсегда. Дед повернул голову. Голос его звучал с трудом, каждое слово вырывалось сквозь хрип.
— Верочка, я уже всё подготовил, — произнёс он, крепко стискивая её пальцы с той силой, которой никто от него не ожидал в таком состоянии. — Квартира наша, дача — всё теперь на тебе. Только пообещай мне одну вещь, ладно? Будь счастливой по-настоящему. И всегда помни мой совет: людям можно верить, но бумаги проверяй как следует, раза три, не меньше.
Вера кивнула, не в силах вымолвить ни слова — горло сдавило от нахлынувших слёз. Слёзы текли по её лицу непрерывно, капая на выцветшую простыню, которую она помнила ещё с прошлого посещения. Она пыталась держаться, но волна воспоминаний накрыла её с головой, возвращая в те бесчисленные моменты, что они провели вместе.
— Помнишь, как мы сажали помидоры на даче? — вдруг оживился дед, и в его усталых глазах мелькнула та знакомая искра, которая всегда зажигалась при воспоминаниях о простых радостях. — Ты была ещё совсем крошкой, ручонки по локоть в земле, и спрашивала меня: «Дедушка, они правда вырастут, такие яркие и сочные?»
Вера всхлипнула, прижала его руку к своей щеке, чувствуя прохладу кожи, и тихо отозвалась, борясь с комом в горле.
— Конечно, выросли, — прошептала она, голос срывался от переполнявших чувств. — И получились самыми вкусными на свете, помнишь, как мы их ели прямо с грядки, с солью?
— Вот и ты так же расцветёшь, Верочка, — сказал дед, закрывая глаза, словно отдыхая от усилий. — Ты уже большая, сильная девушка. Я в тебя верю всегда, помни это.
Это оказались его последние слова. Спустя пару часов медсестра накрыла его лицо белой тканью, а Вера осталась в коридоре на жёстком стуле, уставившись в окно, где октябрьский дождь размывал очертания внешнего мира, делая всё вокруг серым и нечётким. Стук колёс поезда вернул её в реальность, где вагон плацкарта раскачивался равномерно, убаюкивая пассажиров.
За окном проносились оголённые берёзы под серым декабрьским небом, которое низко нависало над полями, слегка присыпанными первым снегом. Женщина на нижней полке напротив всплеснула руками, её золотые серьги качнулись в такт движению.
— Доллар-то уже до пятидесяти подскочил, представляете? — воскликнула она, разводя руками в сторону. — Это же полный кошмар, муж вчера звонил, говорит, в обменнике такая паника, люди в очередях стоят часами, а по телевизору только и талдычат про Крым да про санкции, как будто ничего другого не происходит.
Мужчина в спортивном костюме, устраиваясь удобнее на своём месте, вздохнул тяжко, почёсывая затылок.
— Что поделать, Людмила Петровна? Времена такие, — отозвался он, пожимая плечами. — Кризис на дворе, времена такие тяжёлые стали. У меня племянник на заводе работал, а теперь сократили его. У него жена, двое ребятишек на руках. Куда им теперь деваться, не представляю.
Вера устроилась на верхней полке у окна, поджав ноги под себя, и слушала этот разговор вполуха, не вникая глубоко. В вагоне стояла невыносимая духота от раскалённых батарей, форточка не поддавалась. Воздух был пропитан знакомой смесью запахов: выстиранного белья, дешёвого мыла и варёных яиц. Проводница прошла мимо с металлическим чайником, в подстаканниках позвякивали стаканы. Пожилой мужчина в клетчатой рубашке окликнул её, доставая из пакета сушки.
— Принесите чаю, пожалуйста, — попросил он, начиная неторопливо макать сушки в горячий напиток, когда стакан оказался перед ним.
Вера вытащила из сумки старенький кнопочный телефон Nokia, который Станислав давно уговаривал сменить на что-то посовременнее, но она привыкла к этой модели и не хотела расставаться. Набрала сообщение: «Еду. В вагоне душно, но ладно. Скучаю. Как дела в Казани?»
Ответ пришёл через десять минут, лаконичный и отстранённый: «Всё в порядке, занят сильно. Позвонимся позже.»
Она уставилась на экран, перечитывая слова. Внутри кольнуло что-то смутное — даже не боль, а тревога, которую трудно было описать. Последние полгода Станислав отвечал именно так — коротко, без тепла, будто общался с коллегой по работе, а не с женой. Вера убрала телефон в карман куртки, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали станции, маленькие домики с крышами под снегом, редкие фонари вдоль рельсов. Декабрь подходил к концу, Новый год на носу. Два года назад в это время они готовились к свадьбе. Она вспомнила их первую встречу на корпоративе в банке три года назад. Станислав появился как представитель юридической фирмы, с которой сотрудничали, — высокий, уверенный в себе, в тёмном костюме и белой рубашке. Улыбался непринуждённо, говорил складно, шутил так, что весь стол хохотал.
Потом он подошёл к ней, когда она стояла у окна с бокалом шампанского.
— Вы единственная здесь, кто не смеётся над моими шутками, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Это задевает моё самолюбие, честно говоря, я старался.
Она тогда смутилась, ответила что-то невразумительное, но он не отступил. Проводил её до дома, попросил номер телефона, позвонил на следующий день. Ухаживал он старательно: цветы, кафе, вечерние прогулки по Москве. Рассказывал о себе: детство в маленьком городке, юридический факультет, карьера в столице. Она слушала, влюблялась постепенно, осторожно, как люди, которые боятся ошибок, проверяя каждый шаг.
Свадьба вышла скромной, только близкие: ресторан на двадцать человек, белое платье, которое она выбирала три недели. Станислав читал ей стихи Пастернака прямо в ЗАГСе, и она плакала от счастья. Казалось, дед был бы доволен: наконец-то у Верочка появится настоящая семья, не одна она будет.
Но полгода назад всё изменилось. Станислав стал задерживаться на работе, отвечал на звонки резко, с раздражением. Однажды вечером, когда она гладила его тёмный пиджак, он вдруг спросил:
— Вера, а ты не думала оформить на меня доверенность? — произнёс он, не отрываясь от телефона. — Ну, на всякий случай, если с тобой что случится, чтобы я имел доступ к документам, не бегал потом по инстанциям.
Она замерла, утюг завис над тканью. Доверенность? Зачем это нужно?
— Доверенность? — переспросила она, ставя утюг на подставку. — А зачем именно сейчас? Всё же в порядке.
— Так, мало ли что, — отмахнулся он, не отрываясь от телефона. — Просто удобнее будет, если вдруг. Ты же мне доверяешь, правда?
Внутри что-то кольнуло, она не понимала почему, но ответила твёрдо:
— Доверяю, конечно, но доверенность пока не требуется, — сказала она, сворачивая пиджак. — Давай потом обсудим, если нужно.
Он кивнул, больше не настаивал, но с тех пор стал ещё холоднее, и эта отстранённость заполняла квартиру, пространство между ними. Вера старалась быть полезной, готовила его любимые блюда, не задавала лишних вопросов, улыбалась, когда он возвращался поздно. Списывала всё на работу, на стресс, на кризис, о котором все вокруг говорили.
— Тётенька, а мне конфетку можно? — тоненький голосок вырвал её из мыслей.
Девочка лет пяти стояла в проходе, глядя на Веру огромными глазами снизу вверх. Её мать сидела двумя полками ниже, объясняя что-то по телефону.
Вера улыбнулась, порылась в сумке и протянула карамельку.
— Держи, солнышко, — сказала она, наблюдая, как девочка хватает угощение и убегает к матери.
Вера проводила её взглядом, и вдруг навалилась невыносимая тоска. Детей у них со Станиславом не было. Сначала он говорил: «Подожди, дай встать на ноги, обустроиться нормально». Потом ссылался на кризис: «Не время сейчас, Вера, всё сложно». А потом и вовсе перестал упоминать эту тему.
Она полезла в сумку, достала старую фотографию. Дед с бабушкой на даче, шестидесятые годы. Чёрно-белый снимок с загнутыми уголками. Дед молодой, в белой рубашке и брюках с высокой талией, обнимает бабушку за плечи. Бабушка улыбается на фоне цветущей яблони. Они выглядели по-настоящему счастливыми, искренними.
Вера провела пальцем по снимку, будто пытаясь коснуться того времени, когда всё было просто и честно.
Дедушка, подумала она так тихо, что сама едва услышала. Ты всегда говорил: доверяй, но проверяй. Почему я не слушала тебя тогда?
Поезд тряхнуло на стрелке. Женщина напротив уже спала, укрывшись клетчатым пледом. Мужчина в спортивном костюме уткнулся в газету. За окном сгущались ранние декабрьские сумерки, беспощадные и холодные. Вера убрала фотографию обратно, легла на полку, натянула одеяло до подбородка. Постельное бельё пахло казённой чистотой, стиральным порошком и чем-то неуловимым. Под ухом шуршала накрахмаленная наволочка.
Завтра утром она приедет в Москву, оформит документы на участок в Подмосковье — последнее, что оставил дед. Через неделю Станислав вернётся из командировки, и, возможно, всё наладится. Может, она просто придумывает проблемы на пустом месте. Может, он просто устал от всего. Но тревога не отпускала. Она свернулась клубком, закрыла глаза и под монотонный стук колёс провалилась в беспокойный сон, где дед сажал помидоры, а она стояла рядом маленькой девочкой и спрашивала: «Они правда вырастут, дедушка? Правда?» Дед отвечал, но слова его тонули в грохоте поезда, несущего её к той ночи, которая изменит всё.
Казанский вокзал встретил её гулом голосов и звоном объявлений. Мигающие гирлянды обвивали колонны, словно цепляясь за уходящий год. Предновогодняя Москва сверкала и суетилась. Торговцы выкрикивали цены на сувениры. Кто-то тащил огромную ёлку в целлофане. Женщина с ребёнком на руках протискивалась сквозь толпу к кассам. Вера вышла из вагона последней, волоча тяжёлую дорожную сумку. Плечо ныло, спина затекла после девяти часов на верхней полке. Декабрьский вечер обдал лицо морозной сыростью, воздух был наполнен выхлопами, ароматом горячих пирожков из киоска и той уникальной смесью запахов, что бывает только на вокзалах, где переплетаются тысячи судеб, каждая спешит в свою сторону.
Она ступила на верхнюю ступеньку, сумка потянула назад, нога подвернулась. Всё случилось мгновенно: острая боль в лодыжке, перед глазами вспыхнули белые пятна. Вера попыталась схватиться за поручень, но пальцы соскользнули. Сумка грохнулась на перрон, а следом упала и она сама, на холодный бетон, ударившись коленом. Боль накрыла волной, нога горела, колено саднило сквозь порванные колготки. Вера села на перроне, прижимая ладонь к щиколотке, и осознала, что не может встать. Слёзы полились от боли, от усталости, от внезапной беспомощности.
Мимо шли люди. Мужчина в кожаной куртке обошёл её, не взглянув. Девушка с наушниками перешагнула через сумку. Пожилая женщина остановилась было, но её окликнули сзади, и она поспешила дальше. Большой город, где каждому своё дело, свои радости и беды. Вера попыталась подняться, оперлась на здоровую ногу, но вес тела на больной лодыжке вызвал такую вспышку боли, что она снова осела на перрон. Слёзы текли по щекам, размазывая тушь. Ей было стыдно и одиноко, одна на огромном вокзале, где никто не замечает чужой беды.
И тут она подняла глаза. На противоположном перроне, метрах в тридцати, стоял мужчина — высокий, с широкими плечами, в тёмном пиджаке. В руках букет пышных роз в блестящей целлофановой упаковке, перевязанный атласной лентой. Вера замерла. Нет, этого не может быть. Она зажмурилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, открыла глаза снова. Станислав. Её муж стоял на платформе, ожидая поезда из Санкт-Петербурга. Тот самый тёмный пиджак, который она гладила три дня назад перед его отъездом в Казань. Та же уверенная поза, одна рука в кармане брюк, другая держит цветы. Та же манера переступать с ноги на ногу. Вера не могла дышать. Мир вокруг качнулся, поплыл. Она сидела на холодном перроне, прижимая руку к больной ноге, и смотрела, как её муж ждёт кого-то с цветами, с улыбкой. Глаза застила горячая влага.
Поезд из Санкт-Петербурга прибыл с лёгким скрежетом тормозов. Двери вагонов открылись, и люди хлынули наружу с чемоданами, сумками, детьми на руках. А потом из одного вагона вышла она. Высокая, стройная женщина в светлом костюме и туфлях на высоком каблуке. Длинные тёмные волосы уложены волнами. Макияж идеален даже после долгой дороги. Она огляделась, заметила Станислава, и лицо её осветилось широкой, искренней улыбкой. Станислав шагнул вперёд, протянул букет. Женщина прижала розы к груди, закрыла глаза на миг, вдыхая аромат. Потом подняла голову, и они улыбнулись друг другу так, как улыбаются только влюблённые. Так, как Станислав не улыбался Вере уже очень давно. Он коснулся её спины лёгким прикосновением, направляя к выходу. Но в этом жесте сквозила такая интимность, такая нежность, что Вера почувствовала, как внутри что-то рвётся, ломается на осколки.
Кто она? Почему он здесь? Почему не в Казани? Вопросы крутились в голове, но ответов не было. Только холодный перрон под ладонями, боль в ноге и разрывающая сердце картина: её муж с другой женщиной, с цветами, с счастливой улыбкой.
— Тётенька, вам плохо? — голос был тихим, осторожным.
Вера вздрогнула, подняла глаза. Рядом стоял мальчик лет одиннадцати, худенький, в потёртой синей куртке на два размера больше. Вихрастые каштановые волосы торчали в разные стороны. Карие глаза смотрели серьёзно, по-взрослому.
— Нога, — произнесла Вера, пытаясь улыбнуться, но губы дрожали. — Подвернула вот, больно встать.
Мальчик присел на корточки рядом, оглядел её лодыжку.
— Сильно болит? — спросил он, наклоняя голову. — Может, позвать кого-то, врача или носильщика?
— Да, болит, — ответила она, морщась от новой волны.
Он кивнул, будто принял решение, и вдруг посмотрел туда, куда всё это время смотрела Вера — на противоположный перрон, где Станислав и та женщина уже направлялись к выходу.
Мальчик перевёл взгляд обратно на Веру, его карие глаза были полны любопытства и лёгкой тревоги после того, как он заметил, куда она смотрит — на противоположный перрон. Он сидел рядом на корточках, не отходя ни на шаг, несмотря на суету вокруг, и, видимо, сам сложил картину из того, как она смотрела на пару, уходящую в толпу. Вокзал шумел, но в этот момент для Веры мир сузился до этого мальчика и её собственной боли.
— Извините... Это... ваш муж там, с цветами? — спросил он тихо, наклоняясь ближе, чтобы не перекрикивать гул толпы. Она не понимала, откуда он догадался, может, по выражению её лица, по тому, как она не могла отвести глаз от Станислава и той женщины, или просто по интуиции, которая у детей иногда острее, чем у взрослых.
Вера кивнула, не в силах вымолвить ни слова, горло снова сжало от подступающих слёз.
— А та тётенька рядом с ним — не вы, — добавил он. Это прозвучало не как вопрос, а как простая констатация факта, детская и прямая, без всякой жалости, но с той беспощадной честностью, которая режет по живому.
Вера закрыла лицо руками и заплакала, всхлипывая тихо, стараясь не привлекать внимания окружающих, но слёзы лились сквозь пальцы непрерывно, капая на перрон и смешиваясь с грязью и тающим снегом. Мальчик не сказал ничего, не убежал и не отвернулся, просто остался сидеть рядом, терпеливо ожидая, пока она успокоится, словно понимая, что иногда людям нужно время, чтобы пережить такую бурю.
Наконец Вера вытерла лицо рукавом куртки, сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь собраться.
— Прости меня, пожалуйста, — прошептала она, глядя на него виновато. — Не хотела при тебе так распускаться, просто не сдержалась, ничего страшного.
Мальчик пожал плечами, не показывая ни смущения, ни осуждения.
— Ничего, всё нормально, — отозвался он спокойно, садясь удобнее на перроне. — Моя мама тоже иногда плачет, особенно когда вспоминает, как папа ушёл от нас, она тогда плакала каждый день, и я просто сидел рядом, чтобы ей не было так одиноко.
В его словах не сквозила жалость, только простое понимание, как будто он делился обыденным фактом из своей жизни. Вера посмотрела на него внимательнее: потрёпанная куртка, джинсы с заплаткой на колене, старые кроссовки, но глаза умные, живые, и в них было что-то надёжное, как у человека, который уже повидал больше, чем положено в его возрасте.
— Как тебя зовут? — спросила она, пытаясь отвлечься от своей боли и сосредоточиться на нём.
— Мирон, — ответил он просто, не добавляя ничего лишнего.
Вера достала из кармана кошелёк, пересчитала мелкие купюры — пятьсот рублей, всё, что оставалось у неё на дорогу.
— Хочешь заработать немного? — предложила она, протягивая деньги, но не сразу отдавая.
Глаза мальчика вспыхнули интересом, он выпрямился.
— А что нужно сделать? — поинтересовался он, оглядываясь вокруг, как будто уже готов к заданию.
— Видишь того мужчину? — Вера кивнула в сторону, где Станислав с той женщиной уже скрывались в толпе у эскалатора. — Проследи за ними, пожалуйста, узнай, куда они пойдут, что будут говорить, и запиши на телефон, если получится, хотя бы пару фраз или что увидишь.
Продолжение :