-Сбежала, ещё и выродка прихватила!голос Тараса, хриплый и тяжёлый, как жернов, раскалывал утреннюю тишину. Окна избежки дрожали. — Найду, убью и её, и щенка тоже!
Он рычал, натягивая сапоги, и каждый рывок кожаного голенища был будто ударом по невидимому врагу. Лицо, обветренное, с жёсткой щетиной, походило на гранитную глыбу, в которую вдавили две горящие угли — глаза. Выскочив на двор, где уже золотились первые пчёлы над цветущим донником, Тарас направился в конюшню. Воздух там пах теплом, сеном и потом. Кони встревоженно заржали, почуяв хозяина-бури.
— Эй ты, Вихрь! хрипло окликнул он вороного жеребца с белой звездой во лбу. Конь вздрогнул, но покорно принял удила и тяжёлую седловку. Тарас вскочил в седло одним яростным движением. — Пора, брат, покараем измену! — И Вихрь, словно поняв, вынес его за ворота и понёсся вскачь по пыльной дороге, оставляя за собой облако горестной пыли. Деревня, утопавшая в сиреневых туманах июньского утра, осталась позади.
А в это время лес, древний и молчаливый, принимал в свои зелёные объятия двух беглецов. Анна бежала, спотыкаясь о корни, будто сплетённые самой судьбой, чтобы задержать её. Она падала, впиваясь ладонями в холодный мох, и тут же поднималась, крепче прижимая к груди свёрток — маленького Ивана, её сына, её грех и её спасение.
Шёпотом, задыхаясь, она говорила ему, больше для успокоения своего сердца:
— Ничего, Ванюша, ничего… Солнышко нас найдёт… Птицы проводят…
Но лес молчал. Лишь высокие сосны перешёптывались вершинами, да где-то далеко стучал дятел, отсчитывая секунды их погони. Воздух был густой, пьяный от запаха хвои, цветущей земляники и сырой прели. Солнечные лучи пробивались сквозь купол листвы редкими золотыми стрелами, в которых кружилась лесная пыль.
Она бежала, и мысли, как испуганные птицы, метались в голове. Вспоминался не Тарас, а Платон. Его глаза , его тихий смех и те тёплые, тайные вечера у старой мельницы на окраине села. Они встречались, скрываясь ото всех, и любовь их была сладкой, как дикий мёд, и такой же запретной.
— Аннушке пора замуж, — сказал как-то батюшка, не глядя в глаза. — Тарас — хозяин крепкий, дом полная чаша. Согласия не спрашивал. В те годы дочернее «нет» было пустым звуком.
И она покорилась. А в животе уже теплилась новая жизнь — от Платона. Месяц. Всего месяц. Этого хватило.
Первая брачная ночь стала ночью расплаты. Тарас узнал. Бешенство его было страшным, тихим и сокрушительным. Удар руки отправил её в угол. Голос, низкий, как подземный гул:
— Порченая… Так и быть, не верну, ославишь. Но чтоб знала своё место, тварь.
С тех пор место её было у печи, на холодной половине, под вечным взглядом-укором. А потом начал расти живот. Взгляд Тараса стал пристальнее, тяжелее.
— Вот посмотрим, как родишь, — говорил он, точа на пороге огромный нож о брусок. — В срок или нет… Считай дни, Анна. Если не в мой срок… Убью обоих.
Страх стал её тенью, её хлебом и сном. Роды пришли в начале лета, когда зацвела липа и воздух стал вязким от мёда. Судьба, на миг сжалившись, отвела Тараса — его вызвали на соседнюю мельницу, поломка. Анна осталась одна. И родила одна, в сенях, закусив губу в кровь, чтобы не кричать. Мальчик. Иван. Он был крошечным, с тёмным пушком на голове, и совсем не походил на Тараса.
Она знала: он увидит. Он посчитает. И сердце её, разрываясь между материнской любовью и животным страхом, приняло решение в тот же миг.
Тихо захныкал во сне младенец у неё на руках.
— Спи, спи, родной, — зашептала Анна, присаживаясь на замшелый валун у ручья. Вода журчала, беспечная и вечная. Она смочила уголок платка, осторожно протёрла личико сына. Куда бежать? У кого искать защиты? Родители не поймут, опозорятся. Платон… Платон сказал что больше не хочет видеть ее,потому что предлагал сбежать..А она приняла волю родителей.
Внезапно Вихрь где-то недалеко громко и зло заржал. Анна замерла, кровь застыла в жилах. Он близко. Очень близко.
Тарас, въехав на лесную поляну, осадил коня. Глаза его, узкие, как щели, осматривали чащу. Он слез с седла, привязал Вихря к сосне.
— Чуешь, брат? Чуешь измену? — прошипел он. И, достав из-за голенища тот самый отточенный нож, бесшумно, как волк, стал скользить между деревьями, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому прерывистому вздоху леса.
А ручей, меж тем, уводил Анну всё дальше, к старой, полузабытой дороге, что вела к покинутой лесной часовенке. К последней, отчаянной надежде.
Часовенка стояла на пригорке, будто выросшая из самого камня и времени. Осиротевшая. Крест на маковке покосился, дверь, когда-то голубая, висела на одной петле, открывая чёрный зев внутреннего пространства. Но для Анны эти руины казались храмом. Она вбежала под сень низкого свода, и запах сырости, ладана и мышиного помёта ударил ей в нос. Здесь было тихо. Так тихо, что слышалось, как в щели под куполом ворковал голубь.
Анна опустилась на колени перед пустым, пыльным престолом, прижимая Ивана к груди так, что он заплакал тоненьким, жалобным комариным писком.
— Господи, прости… Господи, защити… — шептала она, и слёзы хлынули ручьями, смешиваясь с пылью на лице. — Не за себя… За него… Он не виноват…
Тем временем Тарас, как гончая, шёл по влажному следу у ручья. Он заметил примятую траву на камне, где она сидела, и его глаза загорелись холодным торжеством. След вёл вверх, к старой дороге. Он знал это место. Часовенка. Мысли его работали с чёткостью капкана: «Куда ж ей, дуре, больше бежать? Туда, к Богу. Ну что ж, там и встретимся».
Он не спешил теперь. Уверенность хищника, учуявшего добычу в тупике, наполняла его тяжёлой, мерзкой силой. Он медленно поднялся по заросшей тропе, раздвигая колючие ветки малины. Солнце уже стояло высоко, и в лесу стало жарко, душно. Тарас вытер пот со лба рукавом, не выпуская ножа из руки.
На опушке перед часовенкой он остановился. Здание молчало. Только майский жук жужжал в зарослях борщевика. Тарас крикнул, и голос его, грубый и раскатистый, разорвал лесную тишину, спугнув стайку щеглов:
— Анна! Выходи! Не заставляй меня силой тебя вытаскивать...
Из темноты часовни не было ответа. Лишь плач младенца стал чуть громче.
— Слышу твоего щенка! — продолжал Тарас, медленно приближаясь к дверному проёму. — Выходи по-хорошему. Я, может, и пощажу. Отдашь его в приют… а ты домой. Жить будем как раньше.
Ложь капала с его слов, как яд. Анна прижалась спиной к холодной стене, закрывая собой Ивана. Она знала, никакой пощады не будет. «Как раньше» — это значит побои, голод, рабство и смерть для её сына. Страх внезапно отступил, сменившись странным, ледяным спокойствием. Любовь оказалась сильнее.
— Нет, Тарас, — тихо, но чётко сказала она из темноты. — Не вернусь. Ты убьёшь моего ребёнка.
Её голос, прозвучавший после долгого молчания, ошеломил его. В нём не было прежнего страха, была усталая решимость.
— Твоего!Вот именно!!!Он твой ,ты его на гуляла! — зарычал Тарас, переступая порог. В полосе света из дверного проёма его фигура казалась огромной, заполняя собой всё пространство. — Я же считал! Родила на месяц раньше! Думала, не замечу?
Он сделал шаг вперёд, глаза привыкали к полумраку. Теперь он видел её: бледную, с огромными глазами, в изорванном платье, прижимающую к себе свёрток.
— Я добрый был, — скрипел Тарас, медленно приближаясь. — Не выгнал тогда. Дал кров, имя. А ты… ты змея подколодная. Изменщица. И плод твой — измена плотью.
Он поднял нож. Лезвие блеснуло в луче света.
— Отдай его сюда. Покажу, как с такими поступают.
В этот миг время для Анны сжалось в тугую, жгучую точку. Мысли исчезли, остался один инстинкт – спасти. Спасти своего Ваню. Она окинула взглядом тесное пространство за алтарём. Маленькое, заколоченное досками окошко. Доски старые, древесина серая, изъеденная сыростью.
Железная хватка вцепилась ей в плечо. Запах пота, злобы и конского мыла ударил в ноздри. Тарас был в сантиметре, его дыхание обжигало щёку.
Но Анна уже рванулась. Не в сторону, а навстречу угрозе, под руку, что держала нож. Её движение было неожиданным, безумным. Она всей тяжестью своего измученного тела, с младенцем на руках, бросилась на гнилые доски. Раздался сухой, яростный хруст.Одна доска отлетела, вторая поддалась с треском. Свет, настоящий, слепящий летний свет, хлынул в часовенку.
— Куда?! — рёв Тараса был полон не столько ярости, сколько изумления. Его рука с ножом взметнулась для удара, но зацепилась за скобу алтаря.
Этот миг замедленности был ей дарован. Анна, не думая,только крепче прижав к груди свёрток, нырнула в пролом. Колючие щепки иссекли ей бока и руки, платье зацепилось и рвалось. И потом — пустота. Свободное падение вниз...От ножа, от ненависти, от всей прежней жизни.
Они кубарем скатились по крутому обрыву, заросшему колючим шиповником и цепким лопухом. Земля, камни, корни били и хлестали её. Она пыталась прикрыть Ивана собой, сворачиваясь клубком вокруг его крошечного тельца. Мир кружился в калейдоскопе зелени, синего неба и чёрной земли. Потом — удар. Не о землю. О воду. Холодный, оглушающий, всепоглощающий удар.
Река. Ледяная вода сомкнулась над головой, забив уши, рот, нос. На мгновение наступила тишина и зелёный сумрак. Инстинкт вытолкнул её на поверхность. Она отчаянно закашлялась, выплевывая воду, и первым делом подняла руки — ребёнок! Он был на месте, примотанный к её груди крепким, намокшим платком. Он захлебнулся и закричал — слабый, мокрый, живой писк.
Течение, могучее и безразличное, уже подхватило их. Оно понесло их, крутя, прочь от обрыва, от часовни, от того кошмара наверху. Анна, беспомощная, как щепка, только успела перевернуться на спину, держа голову Ивана выше воды. Мимо проплывали косматые ели, склонённые над водой, коряги, похожие на чудовищ. Шум потока заглушал всё.
Тарас выбежал из часовни на край обрыва. Волосы его стояли дыбом, в руке всё ещё был зажат нож. Он видел только мелькнувшее внизу пятно платья, всплеск и фигуру уплывающуютпо быстрой, тёмной воде. Он заорал. Не слово, а длинный, бессильный вопль зверя, у которого из-под самого клыка ускользнула добыча. Он швырнул нож в воду, но тот беспомощно упал в кусты у берега.
— Найду! — закричал он вдогонку уносящемуся течению, будто оно могло его услышать. — Всю жизнь буду искать! Найду и сотру в порошок!
Но река не отвечала. Она лишь несла своих бессловесных пленников всё дальше, в зелёную, непредсказуемую глушь, оставляя Тараса одного на краю обрыва — с его яростью, с его обидой, с его криком, который теперь растворялся в равнодушном шуме леса и воды. Погоня была проиграна. Осталось только пустое, жгучее бешенство и бескрайний, молчаливый лес вокруг.
Продолжение следует ...