Река была не спасителем, а новой стихией, испытывающей их на прочность. Холодная вода, словно тысяча ледяных игл, впивалась в тело Анны, высасывая остатки сил. Течение било её о скользкие валуны, крутило в мелких водоворотах, накрывало с головой пенной гривой перекатов. Она боролась молча, стиснув зубы, вся её воля сосредоточилась в одной руке — той, что она подложила под голову Ивана, пытаясь уберечь его от ударов.
— Держись, сынок… держись… — хрипела она, глотая воду и воздух.
Младенец, сначала оглушённый и плачущий, словно почувствовал ритм этого безумного танца со смертью и затих, прижавшись к её груди, лишь изредка вздрагивая от холода. Его молчание было страшнее крика.
Наконец, ярость потока начала стихать. Река вынесла их на широкий, ленивый плёс, где вода текла плавно, отражая высокое небо. Берега здесь были пологими, заросшими осокой и ивняком. Силы окончательно покинули Анну. Ноги нащупали илистое дно. Она в полубессознательном состоянии, на последнем вздохе, выползла на топкую отмель, уползла под сень плакучих ив, чьи длинные ветви, как зелёные шторы, касались воды, и рухнула на сырой песок, едва успев перевернуться, чтобы не придавить ребёнка.
Они лежали там, мокрые, дрожащие, покрытые тиной и водорослями. Солнце, пробиваясь сквозь листву, клало на них тёплые, дрожащие пятна. Анна несколько минут просто дышала, слушая, как стучит её сердце — бешено, но всё ещё стучит. Потом её передёрнуло от дикого озноба. Ребёнок! С лихорадочной дрожью в пальцах она размотала промокший платок.
Иван был синевато-бледный, губы дрожали, но глаза — большие, тёмные, смотрели на нее с доверием.. Он хлюпнул носом и слабо заплакал.
— Жив… Господи, ты жив… — прошептала Анна, прижимая его к своей ледяной щеке. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с речной водой. — Всё… всё уже позади, Ванюша… Он не найдёт тут… не найдёт…
Но это была ложь, сказанная для успокоения. Она знала Тараса. Как знала и то, что теперь они одни. Впереди — голод, холод, ночь в лесу и полная неизвестность. Страх вернулся, но теперь он был другим — не острым, как нож, а тёмным и бездонным, как эта река.
Она заставила себя сесть. Осмотрелась. Место было глухое. Ни звука человеческого жилья, только шелест листьев, журчание воды и птичьи голоса. Надо было думать о выживании. Сначала — огонь. Потом — как-то обсушиться.
С младенцем на руках она поползла дальше от воды, в поисках хоть какой-нибудь сухой прогалины. Вскоре она нашла небольшой полугрот под нависшим корнем огромной вывороченной бурей сосны. Земля здесь была песчаной и относительно сухой. Осторожно уложив Ивана в самое защищённое углубление, настелив ему подстилку из сухого папоротника, Анна принялась с трудом собирать хворост. Руки не слушались, пальцы коченели, но упрямая необходимость гнала её вперёд.
Она нашла в кармане своей юбки, чудом уцелевший, маленькое огниво — ту самую вещицу, что когда-то, в другой жизни, Платон подарил ей «на счастье», научив высекать искру. Тогда это было забавной игрой. Теперь это был вопрос жизни. Дрожащими руками она чиркнула по кремню. Раз, другой… На третий раз искры упали на трут из березовой коры, и тонкая струйка дымка поползла вверх.
— Есть… есть, сынок, будет огонь… — бормотала она, раздувая тлеющий уголёк, и слёзы снова подступили к горлу, но теперь — от хрупкой, дикой надежды.
Пламя, маленькое и жадное, наконец, вспыхнуло, принявшись лизать хворост. Тепло, первое настоящее тепло после ледяной воды и страха, коснулось её лица. Анна сбросила с себя промокшую верхнюю одежду, развесила её у огня на палках и завернулась в остатки сухой юбки. Потом взяла Ивана, размотала его и стала по капельке отжимать воду из его тряпиц, держа его голенькое тельце близко к живительному теплу. Он перестал плакать, его глазки начали слипаться от жара и усталости.
Сумерки сгущались быстро. Лес из зелёного стал синим, потом фиолетовым, наполнился тенями и новыми, ночными звуками. Где-то ухал филин, шуршала в траве какая-то живность. Анна придвинулась с сыном поближе к огню, расширив костёр. Она съела горсть кисловатой лесной земляники, найденной по дороге, а ребенку дала грудь. Он с жадностью припал,моря и чмокая...
Сидели они так, прижавшись друг к другу, слушая, как потрескивает костёр, отгоняя тьму. И вдруг Анна услышала другой звук. Не лесной. Отдалённый, но чёткий. Собачий лай. Не один, а несколько голосов.
Кровь отхлынула от её сердца. Она замерла, вцепившись в Ивана.
Облава. Он не бросил. Он вернулся с собаками.
Лай приближался. Не по реке, а с той стороны, откуда они пришли. Тарас, очевидно, вернулся в деревню, собрал соседей, поднял на ноги. Честь, опозоренная побегом жены, была делом общим.
Она быстро, но без суеты, стала гасить костёр, засыпая его песком и землёй. Потом собрала свои ещё влажные вещи, плотнее закутала Ивана.
— Надо идти, родной. Туда, где темнее. Туда, где нас не найдут...
И, бросив последний взгляд на уютную, но ставшую смертельно опасной нору под корнем, Анна с ребёнком на руках шагнула с прогалины в чёрную, бездонную чащу ночного леса, навстречу новой, ещё более опасной главе их бегства. Огонёк её костра погас, оставив позади только холодный пепел и неумолимый, приближающийся лай.
Чаща поглотила их, как чёрная вода. Воздух стал густым и прохладным, пахнущим гниющими листьями, грибами и влажной глиной. Анна шла, почти не видя, протягивая вперёд свободную руку, чтобы не удариться о ствол. Каждый шаг был риском: под ногами хрустели ветки, шуршала прошлогодняя листва. Звук, который днём был бы не слышен, сейчас казался ей пушечным выстрелом.
Лай собак то приближался, то удалялся, петляя. Иногда он затихал, и тогда наступали секунды леденящей тишины, которую нарушали только ее сбивчивое дыхание да редкий писк Ивана, которого Анна пыталась успокоить, прикладывая палец к его крошечным губам.
— Тсс, тсс-с-с, милый… Волчки спят… и мы тише волчка будем…
Но волки не спали. Где-то совсем рядом, в овраге, взвыл одинокий голос, и ему тут же ответили с другой стороны. Это был не собачий, а дикий, тоскливый вой, от которого по спине побежали мурашки. Лес показывал свои истинные владения.
Анна поняла, что идти наугад — верная гибель. Она остановилась, прислонившись к шершавой коре огромной ели, и зажмурилась, пытаясь вспомнить детали, которые раньше были просто фоном. Отец, бывало, брал её в лес за грибами… Он говорил…
«Запомни, Аннушка: мох на стволах гуще растёт с северной стороны. А муравейник всегда с южной. И река… река всегда к людям ведёт, если по течению идти. Только не всякая река к добрым людям»…
Река! Они отошли от неё недалеко. Течение вело вниз, к равнине, а там — поля, хутора, чужие сёла. Но и Тарас, наверняка, будет искать вдоль воды. Нужно было идти параллельно реке, но в глубине леса, используя её как невидимый ориентир.
Она поменяла направление, с трудом определяя стороны света по редким просветам в тучах, где тускло светила луна. Ноги заплетались от усталости, руки немели под тяжестью ребёнка. Всё чаще она спотыкалась о невидимые корни и падала, прикрывая Ивана своим телом. Каждое падение отбирало последние силы.
Впереди, сквозь деревья, вдруг блеснуло слабое мерцание. Анна затаила дыхание. Это мог быть огонёк хутора, но мог быть и факел в руках одного из поисковиков. Она поползла ближе, прячась за кустами орешника.
Это была не деревня. На небольшой поляне, у почти высохшего лесного родника, стояла покосившаяся, почерневшая от времени избушка. Окошко было забито тряпьём, но из щели под дверью сочился желтоватый свет и… доносились голоса. Негромкие, усталые.
— …двадцать вёрст, не меньше, отмахал. А он, Тарас, как бешеный. «Всю жизнь, говорит, потрачу, но найду». Родню её в городе уже проверяют.
— Беспутное дело, — ответил другой, старческий, сиплый голос. — Бабу гнать — последнее дело. Да с младенцем. Бог ему судья,конечно...
— Тарас-то своего права не уступит. Обида у него, Барбос, лютая. Опостылела ему, видно, неверная-то.
Анна прижалась к сырой земле. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на поляне. Это были не чужие поисковики. Это был кто-то из соседей, возможно, старый мельник Барбос и его сын. Они устали и остановились передохнуть в старой избушке, которую все в округе использовали как временный причал.
Страх кричал внутри: «Беги!». Но разум, острый от голода и отчаяния, шептал иное. Они говорили о городе. О родне. У них есть еда. И они… не казались такими уж яростными, как Тарас. В их голосах слышалась усталость ...
Риск был безумным. Но продолжать блуждать в ночном лесу с ослабевающим ребёнком на руках — было верной смертью.
Анна сделала глубокий вдох. Она осторожно отползла назад, к ручью, и окунула лицо в холодную воду, стараясь смыть с себя следы грязи и страха. Потом, крепко привязав Ивана к груди, так что он почти исчез в складках её платья, она выпрямилась и шагнула из-за деревьев на поляну.
Свет из-под двери упал на неё. Она стояла, мокрая, в грязи, с распущенными волосами, падающими на лицо..
Дверь резко распахнулась. На пороге возникла фигура мужчины с ружьём в руках. Это был сын Барбоса, Корней. Его глаза расширились от изумления.
— Святая Левая Мария … Да это ж она! — крикнул он через плечо.
Из глубины избушки, ковыляя, вышел старик Барбос, прикрывая свечу ладонью. Его морщинистое лицо, освещённое снизу, казалось вырезанным из старого корня. Он долго, молча, смотрел на Анну.
— Заблудилась, милая? — наконец, спросил он, и в его голосе не было угрозы, только усталость...
Анна не сказала ни слова. Она медленно расстегнула верх платья и показала спящего, бледного Ивана. Этот жест был красноречивее любых слов.
Старик вздохнул, звук похожий на шорох сухих листьев.
— Заходи. Смерть-то на дворе не ходит, она бегает. Особенно за такими, как ты.
Корней нерешительно опустил ружьё. Анна, шатаясь, переступила порог. Внутри пахло дымом, кожей и хлебом. На грубо сколоченном столе стояла чарка и лежал краюха чёрного хлеба.
— Тарас… — с трудом выговорила она первое слово за многие часы. — Он близко?
— Около реки кружит, с собаками, — отозвался Корней, не глядя на неё. — Мы уж назад, домой собирались.
Старый Барбос отломил кусок хлеба, окунул его в кружку с водой и протянул Анне.
— Ешь. Силы нужны.
Анна с жадностью, забыв всякую осторожность, впилась зубами в хлеб. Слёзы текли по её грязным щекам, смешиваясь с крошками. Она чувствовала, как тепло и слабость разливаются по телу.
— Куда мне? — прошептала она, обращаясь больше к воздуху, чем к старикам.
Барбос посмотрел на неё, потом на темноту за окном, где уже чуть серело — предвестник утра.
— Река течёт на юго-восток. Два дня пути по течению — большой тракт. По нему обозы идут. В город, на ярмарки… И люди там всякие бывают. Запоминающие и забывчивые.
Он помолчал, допивая свою чарочку.
— Мы тебя тут не видели. А собаки… собаки ночью на ложный след могут попасть. На волчий.
Корней мрачно кивнул, вставая.
— Я пойду, скажу, что на север ушла, к болотам. Пусть там ищут.
Анна смотрела на них, не веря своему счастью.
— Спасибо… — выдохнула она.
— Не благодари, — отрезал старик. — Не за тебя. За ребёнка. Грех такой на душу брать — младенца в лесу затравить.
Он достал из мешка старую, но тёплую безрукавку и горсть сухарей.
— Бери. И уходи, пока рассвет не занялся. Иди вдоль ручья, он к реке выведет. А потом — по течению. И не оглядывайся.
Анна, укутав в безрукавку Ивана и спрятав сухари за пазуху, вышла из избушки. Небо на востоке действительно светлело, крася верхушки сосен в бледно-лиловый цвет. Она обернулась на пороге. Старик Барбос стоял в дверях, его фигура чернела на фоне свечи.
— Удачи тебе, Аннушка, — тихо сказал он. — Иди. И пусть лес хранит тебя.
Анна кивнула и шагнула в серый, предрассветный туман, что стлался между деревьями. Сзади оставались свет, люди и короткая передышка. Впереди — река, тракт, город и призрачный шанс. Лай собак теперь доносился совсем с другой стороны, далёкий и бестолковый. Она прижала к груди тёплый свёрток с сыном и зашагала быстрее, навстречу первой утренней птице, которая звонко и беззаботно свистнула в ветвях.
Продолжение следует ....