— Ты совсем с ума сошёл? — Нина сказала это тихо, но так, что у Андрея будто стул из-под ног выдернули. — Ещё раз повтори: что ты сейчас попросил?
Кухня была маленькая, панельная, с вечным сквозняком из-под окна и запахом мокрой зимней куртки, висящей на стуле. Андрей стоял напротив, теребил свою мятую футболку, как тряпку на швабре, и делал вид, что это не разговор, а какая-то неприятная техническая пауза.
— Да что ты… — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. — Я просто… ну… сказал, что маме надо помочь. Сегодня. Там срок.
— «Просто сказал», — Нина повторила, будто пробовала фразу на вкус. — Ты будто не видишь, как это звучит. Как будто это «соль передай». Ты не «сказал», Андрей. Ты пришёл ко мне с протянутой рукой, но чужой.
Андрей втянул голову в плечи.
— У неё счёт… по дому. Платёж какой-то. Если не закрыть…
— Если не закрыть — что? — Нина резко повернулась к нему. — Её выселят? В декабре, перед праздниками? Приедет спецотряд и вынесет её с табуреткой? Андрей, скажи вслух, что именно случится. Мне интересно, какой сценарий ты сам себе рисуешь.
Он потёр щёку и, не глядя на неё, сел за стол. Телефон уже был в руке — его спасательный круг. В любой неудобной сцене он хватался за экран, как за стенку в лифте.
Нина открыла холодильник. Там было уныло и честно: яйца, сыр, банка солёных огурцов, пара сосисок и творог, который Андрей «точно начнёт есть с понедельника». В декабре холодильник всегда выглядел так, будто он тоже устал от их семейных разговоров.
Она поставила воду на кофе. Себе. Ему не предложила.
— Ты даже не хочешь понять, — Андрей сказал в сторону, как будто обращался к чайнику. — Она одна. Пенсия копейки. Ей реально тяжело.
Нина медленно повернулась.
— А мне, конечно, легко. Я же не одна, у меня есть вы вдвоём: ты и твоя мама. Очень удобно. Один не зарабатывает, другая не рассчитывает. Зато есть я — решаю, плачу, закрываю, терплю.
— Ты опять начинаешь… — он поморщился.
— Да, я начинаю. Потому что у меня уже конец, Андрей. — Нина поставила кружку на стол так ровно, будто специально демонстрировала контроль, которого внутри не было. — Двенадцатого числа отопление подскочило, карта ушла в минус, я ночь дописывала проект, чтобы не сорвать оплату по ипотеке. И сегодня ты приходишь ко мне с фразой «маме надо». Даже не «можешь ли ты», а «надо». Как будто я обязана.
Он поднял глаза, в них было то самое выражение: смесь обиды и привычки. Взрослый мужик, тридцать с лишним, а стоит Нине сказать неудобное — и всё, губы надуты, взгляд в стол, голос как у школьника, которого поймали на списывании.
— Мы же семья, — пробормотал он наконец, будто это было заклинание. — Семья должна…
— «Должна» — кому? — Нина облокотилась на спинку стула. — Мне? Всегда мне? Я должна зарабатывать, должна улыбаться, должна переводить, должна слушать лекции твоей матери о том, какая я «неправильная». А ты что должен? Быть посредником? Пересылать её просьбы? Ты как почтовое отделение: принял — доставил. А где ты сам в этой семье?
Андрей вскинулся:
— Я работаю!
— Ты ходишь «на подработку» два раза в неделю и приносишь домой деньги, которых хватает на пару пакетов еды. И то — если не забыть их в машине. — Нина сказала это спокойно, но внутри у неё поднимался тот самый знакомый ком: липкий, тяжёлый, давний. Ком из трёх лет. — И я молчала. Потому что думала: ну, человек найдёт себя. Не все же сразу. Не всем легко. А оказалось, ты себя уже нашёл. Ты нашёл роль: «Нина решит».
Андрей резко встал, пошёл к окну, почесал затылок. За стеклом — серое утро, дворовая каша из снега и грязи, небо как пластиковая крышка от ведра.
— Ты перегибаешь, — буркнул он. — Ты всё в деньги упираешь.
— Потому что вы оба в них упираетесь. Просто по-разному. — Нина сделала глоток кофе, и горечь во рту была почти приятной. — Ты упираешься, когда их нет у тебя. А твоя мама — когда ей надо. И всегда почему-то «срок», «срочно», «катастрофа».
Он развернулся.
— Ты бы своего отца бросила?
— Мой отец не превращает меня в банкомат. — Нина даже не повысила голос. — И не устраивает театральные постановки у подъезда.
Секунду Андрей смотрел на неё, как будто не узнавал. А потом в прихожей раздался звонок в дверь — короткий, уверенный. Такой звонок не бывает у курьеров. Курьеры обычно не уверены в себе. Этот звонок был как распоряжение.
Нина даже не встала.
— Открывай, — сказала она. — Это она.
Андрей помедлил, но пошёл. Шаги в коридоре — тяжёлые, обречённые. Потом дверь. Потом знакомый голос, уже на входе, с натянутой сладостью.
Светлана Петровна вошла в кухню как хозяйка: шубка с мехом, сумка, лицо страдальческое — будто она не в панельный дом пришла, а в приёмную с жалобой на несправедливость мира.
— Ниночка, здравствуй, — пропела она. — Я ненадолго. Просто поговорить. Важное дело.
Нина посмотрела на неё ровно.
— Про деньги?
Свекровь сделала вид, что услышала не то.
— Ой, да что ты сразу… Просто сложилась ситуация. Срок завтра. Андрей сказал, у него сейчас… ну… — она выразительно вздохнула, — сложности. А я одна, сама понимаешь.
— Сложности, — Нина повторила и перевела взгляд на Андрея. — Которые ты решаешь моими переводами. Очень удобно: сложности у тебя — а платить мне.
Андрей опустил голову.
Светлана Петровна села без приглашения, разложила перчатки на столе так, будто это приём у нотариуса.
— Нина, я вообще-то никогда не требовала от тебя многого, — начала она с видом мученицы. — Но тут реально необходимость. Я не могу…
— Светлана Петровна, — Нина перебила мягко, но в этом «мягко» было лезвие. — Давайте честно. В прошлый раз у вас была «необходимость» поменять телефон. До этого — «мне срочно нужно». Потом — «Андрюше надо». Я веду записи. У меня всё отмечено: даты, суммы, ваши причины. Хотите, я сейчас открою?
Свекровь дёрнулась, как от пощёчины.
— Ты что, считаешь меня обманщицей?!
— Я считаю, что вы привыкли считать мои деньги семейными, — Нина чуть наклонилась вперёд. — А свои — личными. И что вы уверены: если нажать на Андрея, он нажмёт на меня. Схема работает, да?
Андрей резко поднял голову:
— Нин…
— Молчи, — сказала Нина, не громко, но так, что он осёкся.
Светлана Петровна прижала ладонь к груди.
— Какая ты… Ниночка. Я всю жизнь ради сына. Я его вырастила, я…
— И продолжаете жить ради сына, — Нина кивнула. — Только оплачивать это «ради сына» почему-то должна я.
Свекровь вспыхнула:
— Ты неблагодарная! Тебе что, жалко? Ты же работаешь дома, тебе легко! У тебя там компьютер — и деньги!
Нина усмехнулась.
— Да. Компьютер — и деньги. Ещё бессонные ночи, работа в выходные, дедлайны, нервы. Лёгкая жизнь, правда? Вы бы попробовали.
— Не смей так говорить! — Светлана Петровна стукнула ладонью по столу. — Женщина должна поддерживать мужа. А ты его унижаешь!
— Я его не унижаю. Он сам себя унижает, когда приносит мне ваши просьбы вместо своих решений, — Нина поднялась. — И знаете что? Я больше не буду это слушать.
Андрей тоже вскочил.
— Как ты разговариваешь с моей матерью?!
Нина повернулась к нему медленно. Внутри было пусто и холодно — не ярость, не истерика. Усталость, которая наконец перестала притворяться терпением.
— Слушай внимательно, Андрей. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Ты сейчас пытаешься защитить не мать. Ты пытаешься защитить своё удобство. Потому что если я скажу «нет», тебе придётся наконец решать что-то самому. А ты не любишь решать. Ты любишь перекладывать.
Он открыл рот, но звук не вышел.
Светлана Петровна схватила сумку.
— Я не буду терпеть такого отношения! — зашипела она. — Андрей, пойдём. Я вижу, кто тут главный. Она тебя держит на поводке.
Нина почти рассмеялась — от абсурда. Кто кого держит, боже.
— Идите, — сказала она свекрови. — Дверь там.
Свекровь вылетела из кухни, как будто ей дали пинок под гордость. Андрей остался. Стоял, сгорбившись, с этим своим вечным взглядом «я между двух огней». И Нина вдруг ясно поняла: он не между. Он всегда на одной стороне. Просто иногда притворяется.
— Нин… — голос у него дрогнул. — Ну зачем так? Это же мама.
— А я кто? — тихо спросила она. — Кошелёк?
Он дернулся.
— Не говори так…
— А как говорить? — Нина устало провела рукой по лицу. — Я больше не могу. Я не хочу. И если ты сейчас не понимаешь — значит, ты никогда не поймёшь.
Вечером она уже сидела на кухне у родителей. Всё было таким знакомым, что становилось даже противно: те же чашки, тот же скрип стула, тот же запах чая. Только Нина была другой — как будто её вынули из старой оболочки, а новую ещё не выдали.
Мама поставила на стол тарелку с оливками и сыром, осторожно, будто боялась громким звуком спугнуть Нинино решение.
— Ты останешься у нас? — спросила мама. — Или ты просто… переждать?
Отец поднял глаза от газеты и без лишних слов сказал:
— Если он придёт сюда устраивать сцену — пусть лучше сразу разворачивается. Я в своём доме цирк не люблю.
Нина усмехнулась краем губ.
— Пап, он не придёт «устраивать сцену». Он будет звонить. Много. И писать. Сначала жалобно, потом обиженно, потом — как будто я ему что-то должна.
Телефон, конечно, завибрировал почти сразу. И снова. И снова.
Мама кивнула на экран:
— Может, ответишь?
— Нет, — Нина спрятала телефон в карман. — Пусть сначала сам себе ответит на вопрос, почему он вообще оказался в этой ситуации.
Она пыталась пить чай, но чай был как вода — не чувствовался. В голове крутились сцены последних лет: как она переводит деньги «в последний раз», как Андрей обещает «потом всё вернёт», как свекровь «случайно» заходит «на минутку» и выходит с новым пакетом покупок. И всегда одно и то же: «ты же понимаешь».
Мама аккуратно села напротив.
— Дочь, только не руби с плеча.
Нина посмотрела на неё.
— Мам, я не рублю. Я просто больше не тащу. Я устала тащить. Понимаешь? Я не железная.
Отец молча сложил газету.
— Жалость — плохой цемент, — сказал он коротко. — На нём дом не стоит.
Нина кивнула. Она это знала. И всё равно в груди сидела привычка: «а вдруг он изменится». Привычка — самая липкая штука на свете.
Поздно вечером пришло сообщение. Нина всё-таки посмотрела. Андрей.
«Нам надо поговорить. Срочно. Я у вашего подъезда».
Нина почувствовала, как внутри сжалось. Мама выглянула из комнаты.
— Он там?
Нина кивнула.
— Ты его впустишь? — мама спросила осторожно, не настаивая.
— Нет, — Нина сказала твёрдо. — Но выйду. На пять минут. Чтобы потом не было «ты не дала мне сказать».
Во дворе было мокро, фонари светили жёлтым, снег лежал кучами и не решался стать красивым. Андрей стоял у подъезда, руки в карманах, сутулый, с тем самым лицом — «мне плохо, спасай».
— Нин… — он шагнул к ней.
— Говори здесь. Быстро. Мне холодно, — отрезала она.
Он вдохнул, будто собирался нырнуть.
— Я не хочу, чтобы ты уходила. Я… я сорвался. Мама тоже… ну ты же знаешь… она переживает.
— А ты? — Нина прищурилась. — Ты переживаешь? Или просто боишься, что завтра некому будет закрыть ваши «срочно»?
Он моргнул, будто это было слишком прямолинейно.
— Ты несправедлива.
— Я слишком справедлива, Андрей. Вот в чём беда. — Нина сказала это спокойно, и сама удивилась, насколько спокойно. — Я три года закрывала глаза. Три года. А ты даже не спросил ни разу: «Нин, тебе нормально?» Ты просто привык, что я тяну.
Он попытался сделать шаг ближе, но Нина подняла ладонь.
— Не надо. Я не для объятий вышла.
Андрей сглотнул.
— Я могу измениться. Я поговорю с мамой. Я скажу ей, чтобы она…
— Ты опять про маму, — Нина перебила. — Ты не слышишь? Дело не в ней. Дело в тебе. Ты не умеешь сказать «нет». Никому. Кроме меня, когда тебе надо меня продавить.
Он побледнел.
— Ты… ты хочешь развода?
Нина задержала дыхание на секунду. И выдохнула.
— Да.
Слово упало на мокрый снег между ними и никуда не делось. Андрей будто потерял ориентацию: несколько секунд он просто стоял, как человек, которому сказали, что привычной дороги больше нет.
— Подожди… — прошептал он. — Нин, так нельзя… так сразу…
— Можно, — тихо сказала она. — Я не «сразу». Я очень долго.
Он посмотрел на неё так, будто хотел найти в её лице прежнюю Нину: ту, которая сомневается, оправдывается, смягчает углы. Но этой Нины уже не было.
— Я… мне плохо, — выдавил он. — Я не могу так.
Нина кивнула, будто соглашаясь с очевидным.
— Пойдём наверх. Я скажу тебе всё одним разом. Чтобы потом не было «я не понял», «ты не объяснила», «ты не дала шанс».
Андрей оживился — в этом «пойдём наверх» он услышал то, что хотел услышать. Надежду. Спасательный круг.
Он кивнул быстро, слишком быстро.
Они поднялись по лестнице. Нина шла ровно, не торопясь. Внутри не было дрожи — только жёсткая ясность, от которой даже становилось страшно: как будто она наконец включила свет в комнате, где давно боялась посмотреть по углам.
Когда дверь квартиры родителей закрылась за Андреем, воздух стал плотным, натянутым, как проволока. Мама молча отошла в сторону, отец поднял взгляд — тяжёлый, предупредительный. Андрей переминался на коврике, будто не знал, куда деть руки.
Нина повернулась к нему лицом и сказала:
— Ну? Говори. Всё, что ты так срочно хотел сказать.
И в этот момент у Андрея зазвонил телефон. Он достал его машинально — и Нина успела увидеть на экране имя. Конечно же.
Светлана Петровна.
Андрей поднял глаза на Нину, и в его взгляде мелькнуло то, что она уже слишком хорошо знала: он снова выбирал, кому ответить.
Нина медленно улыбнулась — без тепла.
— Возьми трубку, Андрей, — сказала она тихо. — Давай. Мне даже интересно, что будет дальше.
Андрей смотрел на экран, как будто там не имя матери светилось, а приговор. Палец завис над кнопкой. Нина даже не моргнула — стояла спокойно, с той новой пустотой в лице, когда уже не страшно, уже всё внутри проговорено и прожжено.
— Ну? — повторила она. — Бери. Она же у тебя всегда «срок завтра».
Андрей сглотнул, всё-таки нажал.
— Мам… да, я… я у Нины сейчас.
В трубке, даже без громкой связи, было слышно — визгливо, резко, с тем самым железобетонным правом на чужую жизнь:
— Ты где шляешься?! Ты вообще понимаешь, что ты натворил?! Она мне хамит, она меня выставила, а ты… ты как тряпка!
Андрей вздрогнул и отступил на шаг, будто мать могла достать его голосом сквозь километры.
Нина чуть наклонила голову.
Смотри, Андрей. Вот она — твоя реальность. Не я. Не «сложности». Вот это.
— Мам, подожди… — пробормотал он. — Мы разговариваем…
— Разговариваете?! — свекровь почти захлебнулась. — Да там разговаривать нечего! Ты мужик или кто?! Забери у неё деньги, пока она окончательно не зазналась! Ты ей кто — содержанка?!
Отец Нины медленно поднялся из кресла и подошёл ближе. В комнате стало ещё тише. Даже мама перестала шуршать на кухне. Андрей сглотнул второй раз, как будто пытался проглотить собственное унижение.
— Мама, — он сказал тише, — не надо так…
— А как надо?! — взвизгнула Светлана Петровна. — Мне завтра платить! Я без тебя тут как?! Ты обязан!
Нина усмехнулась. Коротко, сухо, почти беззвучно. Но этого хватило, чтобы Андрей посмотрел на неё, будто она его ударила. Потому что он понял — она смеётся не над матерью. Над ним. Над тем, как он жил.
— Я перезвоню, — выдохнул Андрей.
— Ты никуда не…
Он отключил, и тишина упала на комнату тяжёлым одеялом.
Нина медленно протянула руку.
— Отдай телефон.
— Зачем? — Андрей напрягся, как школьник, у которого сейчас заберут шпаргалку.
— Чтобы ты не успел устроить цирк. — Нина смотрела прямо. — Я знаю тебя. Через десять минут ты начнёшь писать мне «давай нормально», а через двадцать — «ты разрушила семью». А через час твоя мама будет звонить моим родителям. Поэтому давай по-взрослому. Ты приехал говорить — говори.
Он дернулся, будто хотел возразить, но отец рядом стоял так, что спорить не хотелось.
Андрей молча положил телефон на тумбочку.
Нина кивнула.
— Молодец. Всё-таки умеешь иногда.
Он сжал кулаки.
— Ты издеваешься?
— Нет, Андрей. Я наблюдаю, — сказала Нина спокойно. — Я три года наблюдала и делала вид, что это нормально. Сегодня — не делаю.
Андрей шагнул в комнату и сел на край стула, будто его ноги внезапно стали ватными.
— Я… я правда не хотел, чтобы так было, — пробормотал он. — У меня всё посыпалось. Ты ушла. Мама орёт. Мне кажется, я сейчас просто…
— Развалишься? — Нина подсказала, не смягчая.
Он поднял на неё взгляд. Впервые за долгое время — не обиженный, не хитрый, не умоляющий. Пустой. Как у человека, который вдруг понял, что его жизнь держалась на чужих руках. И эти руки он сам же и утомил до костей.
— Да, — тихо признался он. — Развалюсь.
Нина не почувствовала ни злорадства, ни жалости. Только холодное: ну вот, наконец честно.
— Андрей, я скажу тебе одну вещь, — она произнесла это ровно, будто объясняла бухгалтерию. — Ты всё время говорил, что ты «между двух огней». Но ты не между. Ты всегда был с мамой. Просто меня ты использовал как подушку безопасности. Чтобы удобно было.
Он дернулся:
— Это неправда. Я тебя люблю.
— Любишь? — Нина даже бровь не подняла. — Тогда почему я в вашем тандеме всегда третья лишняя? Почему мой труд — это «ну ты же сильная»? Почему моя зарплата — «ну у тебя же есть»? Почему твоя мать может мне хамить, требовать, давить — а ты мне говоришь: «ну потерпи, она же мама»?
Андрей открыл рот, но слов не было.
Мама Нины тихо вышла из кухни. Села рядом, но не вмешивалась. Просто присутствовала. Как человек, который не спасает, а держит пространство, чтобы дочь не провалилась обратно в старую яму.
Отец стоял у окна, руки за спиной. Глядя на двор, будто оттуда могло прийти решение.
Нина продолжила:
— Ты знаешь, когда я сломалась? Не вчера. Не в тот момент, когда твоя мама пришла сюда с трагическим лицом. Я сломалась раньше. Когда я поняла, что ты даже не пытаешься заработать больше. Ты просто привык, что я вытяну.
— Я искал… — попытался он.
— Не надо, — перебила Нина. — Я не маленькая. Я вижу разницу между «искал» и «ждал, пока само решится».
Андрей сжал ладони, будто хотел удержать их от дрожи.
— Я могу всё исправить, — сказал он наконец. — Я правда могу. Я устроюсь нормально. Я… я буду помогать.
Нина медленно выдохнула.
— Поздно.
Он будто не услышал.
— Ну дай мне хоть шанс! Один! Я же… я не такой плохой!
— Ты не плохой, Андрей. Ты слабый, — сказала Нина жёстко. — И ты выбрал комфорт. И твоя мама выбрала комфорт. И вы вдвоём выбрали мой ресурс. Поэтому сейчас не про «шанс». Сейчас про последствия.
Андрей побледнел.
— Ты правда хочешь развестись?
— Да.
— И что? Ты просто уйдёшь? Вот так? Перед Новым годом? — он вдруг ожил и начал хвататься за любые рычаги, как всегда. — Ты понимаешь, как это выглядит?
Нина рассмеялась — на этот раз громко. Отец даже повернул голову.
— «Как это выглядит», — повторила она. — Андрей, ты серьёзно? Мне плевать, как это выглядит. Мне важно, как это живётся. А живётся мне в этом браке как в кредитной яме. Только без процентов не бывает — проценты всегда были. Моими нервами.
Андрей вскочил.
— Да что ты из меня сделал монстра?! Я тебе изменял, что ли?! Я пил, что ли?! Я руки поднимал?!
— Ты меня медленно выжимал, Андрей, — спокойно сказала Нина. — Это хуже любого удара. Потому что это не видно. И ты всегда можешь сказать: «Ну я же ничего такого».
Он замолчал. Глаза метались, как у пойманного человека. Потом он вдруг выдохнул, будто решился:
— Хорошо. Тогда… тогда мы делим всё пополам. Ипотека. Квартира. Всё.
Нина посмотрела на него внимательно.
— Ты сейчас про справедливость вспомнил?
— А что ты думала? — он попытался усмехнуться. — Ты уйдёшь и заберёшь всё?
Нина медленно кивнула.
— Я думала, ты наконец-то скажешь хоть что-то взрослое. А ты опять начинаешь торговаться. Прекрасно.
Он шагнул ближе, голос стал ниже:
— Ты не можешь вот так просто забрать квартиру. Я там прописан. И вообще…
— Андрей, — Нина оборвала, — послушай меня внимательно. Мы будем решать всё официально. Через юриста. Ипотека оформлена на меня. Платежи шли с моей карты. Я сохраняла выписки. И твоя мама, кстати, тоже фигурирует — регулярными переводами, которые я делала вместо вашего «семейного бюджета». У меня всё зафиксировано.
Андрей замер, как будто ему только что сообщили, что его привычный трюк «давай по-тихому» больше не работает.
— Ты… ты что, собирала доказательства? — сипло спросил он.
— Я собирала не доказательства, Андрей. Я собирала мозги. По кускам. Потому что жить с вами — это постоянно сомневаться: я нормальная или я жадная? — Нина посмотрела прямо. — И я решила перестать себя ломать.
Он вдруг сорвался:
— Да ты просто… ты бесчувственная! У тебя вообще сердце есть?! Я к тебе со всем, как к родной, а ты…
— Как к родной? — Нина подняла руку и остановила его на полуслове. — Андрей, не смеши меня. К родной ты идёшь не за деньгами. К родной ты идёшь за поддержкой. А ты приходил за переводом. Всегда.
Тишина снова повисла.
И тут — звонок в дверь.
Нина даже не дернулась. Она знала, кто это. Слишком хорошо.
Мама тихо шепнула:
— Господи…
Отец выпрямился.
Нина пошла сама. Медленно. Спокойно. Открыла дверь.
На пороге стояла Светлана Петровна. Без шубы — в пуховике, но с тем же выражением лица, будто её лично предали все люди на земле. Глаза горели.
— Ага, значит, ты тут! — почти закричала она, увидев Нину. — И ты, Андрей, тоже! Я так и знала!
Андрей дёрнулся в коридоре, будто его за шиворот поймали.
— Мам, я…
— Молчи! — свекровь прошла внутрь, даже не разуваясь, и повернулась к Нине. — Ты что устроила?! Ты думаешь, ты королева? Ты думаешь, без тебя мы пропадём?!
Нина сделала шаг вперёд и закрыла входную дверь.
— Проходите, Светлана Петровна. Раз уж пришли. Давайте в этот раз без театра. Я устала.
— Ты устала?! — свекровь фыркнула. — А я, думаешь, не устала?! Я мать! Я родила! Я…
— А я вам никто, да? — Нина кивнула, будто наконец дошло. — Только источник денег.
Светлана Петровна резко повернулась к Андрею:
— Ты слышишь, что она говорит?! Она тебя настраивает! Она тебя уничтожает! Андрей, скажи ей, чтобы она немедленно прекратила!
Андрей стоял, как школьник между директором и завучем. Только завуч был его мать, а директор — жизнь.
Нина посмотрела на Андрея спокойно и спросила:
— Андрей. Прямо сейчас. Без пауз. Скажи ей, что она не имеет права приходить сюда и так со мной разговаривать.
Андрей открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Мам, ну… — выдавил он. — Не надо кричать.
Светлана Петровна замерла.
— Что значит «не надо кричать»? Ты с кем разговариваешь? С матерью? Ты мне рот затыкаешь?!
Нина усмехнулась.
— Вот, Андрей. Это твой момент. Сейчас ты либо взрослый мужчина, либо… ну, как обычно.
Андрей побледнел так, что Нина даже подумала: сейчас ему станет плохо.
Светлана Петровна шагнула к нему:
— Андрей, пойдём. Мы уходим отсюда. Я не собираюсь терпеть эту… эту…
— Нет, — сказал Андрей. Впервые. Чётко.
Все замолчали.
Даже мама Нины перестала дышать. Отец смотрел пристально, как на эксперимент, который может сорваться в любую секунду.
— Что ты сказал? — Светлана Петровна переспросила, медленно, опасно.
Андрей сглотнул.
— Нет, мам, — повторил он. — Я остаюсь. И… и ты не будешь так с ней разговаривать.
Свекровь пошатнулась, будто ей прилетел удар в челюсть.
— Ах вот как. Значит, ты выбрал её? — прошипела она. — После всего?!
Нина хотела сказать: Поздно ты спохватилась, но промолчала. Потому что Андрей сейчас впервые в жизни делал что-то сам. И как бы Нина ни злилась — это было важно увидеть. Хотя бы на прощание.
— Я никого не выбираю, мам, — глухо сказал Андрей. — Я… я просто понял, что мы… мы перегнули.
Светлана Петровна засмеялась коротко, зло.
— «Мы»? Ты уже «мы» с ней? А я, значит, кто?
— Ты моя мама, — сказал Андрей. — Но ты… ты не имеешь права командовать моей жизнью.
Свекровь резко развернулась к Нине:
— Ты довольна?! Ты своего добилась?! Ты разрушила семью!
Нина посмотрела на неё и вдруг почувствовала странное спокойствие. Даже не ледяное — прозрачное. Как воздух после мокрого снегопада.
— Светлана Петровна, семью разрушили не мои слова, — ответила Нина. — Семью разрушили ваши постоянные «дай», «надо», «срок», «ты обязана». И его молчание. А я просто в какой-то момент перестала это оплачивать.
Свекровь вскинула подбородок.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно, — Нина кивнула. — Но точно не сегодня.
Отец подошёл ближе и сказал спокойно, без угроз, без крика — и от этого стало ещё страшнее:
— Светлана Петровна, вы сейчас выходите. И больше сюда не приходите. Вам ясно?
Свекровь посмотрела на него, потом на дочь, потом снова на сына.
Андрей стоял, опустив руки. Не защищал мать. Не просил Нину «потерпеть». Просто стоял. И это было для Светланы Петровны самым унизительным.
Она выдохнула:
— Андрей… ты пожалеешь.
— Может, — тихо сказал он. — Но я устал.
Светлана Петровна хлопнула дверью так, что в прихожей дрогнула вешалка.
Наступила тишина.
Нина повернулась к Андрею.
— Ну что, — сказала она. — Поздравляю. Ты сказал «нет» своей маме. Один раз. В тридцать три года. Почти праздник.
Андрей закрыл глаза.
— Я… я правда понял.
— Нет, — Нина качнула головой. — Ты только начал понимать. Но мне уже не надо. Мне надо жить.
Он резко поднял взгляд:
— Но я могу… я могу всё исправить! Я буду другим!
Нина смотрела на него долго. И в этой паузе было всё: три года, десятки унижений, постоянная усталость, ночные правки, переводы, оправдания, вечное «ну потерпи».
— Андрей, — сказала она наконец, тихо, почти устало, — ты не плохой человек. Но ты плохой муж. Мне больше не хочется быть твоим взрослением.
Он пошатнулся, будто ему выбили воздух.
— Ты… ты точно решила?
— Точно, — Нина кивнула. — Завтра я приеду в квартиру. Заберу документы. Дальше — как положено. Без истерик. Без твоих ночных «поговорим». И без твоей мамы.
Андрей стоял молча. Потом вдруг спросил совсем тихо:
— А если я один не справлюсь?
Нина выдохнула и, как ни странно, ответила честно:
— Тогда ты наконец поймёшь, что я чувствовала рядом с вами все эти годы.
Он опустил голову.
Отец открыл входную дверь.
— Андрей, — сказал он ровно, — тебе пора.
Андрей посмотрел на Нину. Глаза были мокрые, но не трагичные — растерянные.
— Прости, — выдавил он.
Нина кивнула.
— Поздно. Но спасибо, что хоть сказал.
Он вышел. Дверь закрылась.
Нина стояла в коридоре, слушала, как его шаги затихают на лестнице. Мама подошла ближе, осторожно взяла её за руку.
— Ты как?
Нина посмотрела на мать и вдруг поняла: она не хочет плакать. Не хочет кричать. Ей просто тихо.
— Нормально, мам, — сказала она. — Странно, но нормально.
Она вернулась в комнату, села на край дивана, достала паспорт, банковские выписки, папку с документами — всё то, что раньше казалось «слишком серьёзным», «ой, потом».
Сегодня было не «потом».
Сегодня было сейчас.
Телефон на тумбочке мигнул экраном — пришло сообщение. Нина не брала его. Но мама бросила взгляд и вздохнула:
— От него?
Нина спокойно взяла телефон. Посмотрела.
Не от Андрея.
От Светланы Петровны.
«Ты ещё приползёшь. Не выживешь одна».
Нина медленно стерла сообщение. Без злости. Даже без презрения. Просто как удаляют мусор.
И вдруг поймала себя на мысли: она не чувствует себя одинокой.
Она чувствовала себя свободной.
За окном шёл снег. Редкий, ленивый, не праздничный, не красивый — обычный декабрьский. Машины шуршали по двору, где-то хлопнула подъездная дверь, где-то ребёнок визгнул на горке.
Жизнь продолжалась.
И в этот раз — не за её счёт.
Конец.