— Ключи мне на стол. Сейчас же. Я имею право на эту квартиру.
Татьяна Сергеевна сказала это так буднично, будто просила соль передать.
Полина даже не сразу поняла, что услышала. В коридоре пахло мокрым асфальтом — свекровь принесла с собой уличную сырость, чужие духи и привычку делать вид, что она здесь хозяйка. На полу лежала эта её дорожка — зелёная, с золотистой каймой, кричащая, как вывеска ларька «Шаурма 24». И по тому, как свекровь стояла, не снимая пальто, Полина поняла: она пришла не «в гости». Она пришла забирать.
— Вы сейчас серьёзно? — Полина сказала спокойно, почти лениво. Слова дались легко, а вот сердце ударило с глухим звоном, будто о ребро.
— Абсолютно. — Татьяна Сергеевна подняла подбородок. — И давай без твоих спектаклей. Сын тут живёт. Значит, я тоже. Мне неудобно стоять под дверью, как какой-то… посторонней.
— Вы и есть посторонняя. — Полина посмотрела ей в глаза и почувствовала, как внутри поднимается знакомая горячая волна, которую она год училась глотать. — В эту квартиру вас приглашали. А не вселяли.
Свекровь усмехнулась — мелко, обиженно и одновременно самодовольно.
— Ой, всё. Началось. Ты всегда так: будто ты принцесса, а мы у тебя на кухне работники. Ты забыла, девочка, как Игорь без меня бы пропал? Кто ему носки стирал, когда он один жил? Кто ему еду возил? Кто ему работу помогал искать, когда его сократили? Не ты же.
— Это мило, — Полина кивнула. — Только это вообще не про ключи. И не про квартиру.
— А про что? — Татьяна Сергеевна шагнула ближе. — Про твоё самолюбие? Про твою «самостоятельность»? Ты думаешь, раз у тебя ипотека, то ты теперь королева?
Полина медленно сняла куртку, повесила на крючок. Не потому что хотела показать спокойствие. Потому что если сейчас не сделает что-то обычное — руки начнут дрожать.
— Татьяна Сергеевна, — тихо сказала она, — вы не получите ключи. Никогда. Я не хочу просыпаться от того, что кто-то шарит на кухне в семь утра. Не хочу возвращаться с работы и обнаруживать, что мои вещи переложены. Не хочу искать свои документы, потому что «я навела порядок и убрала лишнее». Это мой дом. И он перестал быть моим с тех пор, как у вас появился доступ сюда без спроса.
Свекровь резко вдохнула, как будто Полина ударила её по лицу.
— Да ты… да ты… — губы у неё затряслись. — Неблагодарная. Я тебе кто? Я тебе чужая? Я для вас стараюсь, а ты меня… на улицу?
— Я вас на улицу не выгоняю. — Полина сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь. — Я просто говорю: не лезьте сюда как к себе. И не командуйте.
Дверь в комнату открылась. Вышел Игорь, в домашней футболке, сонный, с тем выражением лица, как у человека, которого выдернули из нормальной жизни в чужой конфликт.
— Что тут опять? — устало спросил он. И, увидев мать, сразу напрягся: — Мам, ты чего?
— Я чего? — Татьяна Сергеевна повернулась к нему мгновенно, как стрелка компаса к магниту. — Я пришла по-человечески поговорить! А твоя жена… твоя жена меня унижает! Я попросила ключи, чтобы не стоять, как нищая под дверью, а она… она…
— Я не просила её стоять под дверью, — Полина перебила, и голос у неё впервые дрогнул. — Я просила её не приходить без приглашения.
Игорь потер лицо ладонями, будто хотел стереть реальность.
— Полин… ну не сейчас. — Он глянул на мать: — Мам, давай не будем…
— Не будем?! — свекровь повысила голос, и на лестничной клетке кто-то кашлянул — сосед или случайный прохожий, всем интересно, всем слышно. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Она меня выставляет! Меня! В квартире моего сына!
— В квартире, которую я покупала до брака, — тихо уточнила Полина. — И плачу за неё я.
Игорь вздрогнул, как от холодной воды. Он не любил эти слова. Они делали конфликт не «семейным», а конкретным. А конкретику ему было некуда девать.
— Полина, — сказал он через зубы, — ты зачем так?
— А как? — Полина подняла на него глаза. — Как ещё? Я тебе полгода говорю одно и то же. Полгода. Сначала мне говорили: «ну она просто помогает». Потом: «ну она же мать». Потом: «ну потерпи». А я уже не могу. Я устала жить в квартире, где меня каждый день проверяют, оценивают и перевоспитывают.
Татьяна Сергеевна сжала губы в тонкую линию.
— Слушай, — сказала она внезапно тихо, опасно тихо, — а ты уверена, что ты вообще тут надолго? Игорь — мужчина. И ему надо, чтобы дома было нормально. А не твои истерики и эти… твои принципы.
Игорь дернулся:
— Мам…
— Что «мам»? — она посмотрела на него с нажимом. — Я тебе плохого не скажу. Я хочу, чтобы у тебя было как у людей. Чтобы жена уважала. Чтобы в доме был порядок. Чтобы без этих ваших новомодных словечек про личное… про… — она запнулась, будто слово было грязным, — про всякие «правила».
Полина улыбнулась — коротко и сухо.
— Вот и всё. — Она кивнула. — Вы не про порядок. Вы про власть. И ты, Игорь, тоже выбирай. Или мы семья — взрослые люди. Или ты навсегда остаёшься мальчиком, которому мама решает, как ему жить.
Игорь побледнел.
— Ты мне сейчас ультиматум ставишь?
— Я ставлю реальность, — ответила Полина. — Ультиматумы у твоей мамы.
Татьяна Сергеевна вскинула руки:
— Я? Ультиматумы? Да я вас вытягиваю! Я за вас бегаю! Я к вам езжу! Я…
— Вы ездите не помогать. Вы ездите проверять. — Полина говорила медленно, будто раскладывала по столу предметы, которые все делали вид, что не видят. — И наказывать, если вам не понравилось.
— Игорь! — свекровь резко повернулась к сыну. — Скажи ей! Скажи, что так нельзя!
Игорь молчал. И это молчание было самым громким звуком в квартире. Полина смотрела на него и понимала: он не скажет. Он может устать, может хлопнуть дверью, может уйти. Но встать рядом — не сможет.
Свекровь хмыкнула, зло и победно.
— Вот. — Она подняла подбородок. — Всё ясно. Ты сама всё разрушишь. А потом будешь плакать, что муж ушёл.
Полина не ответила. Только открыла входную дверь.
— До свидания, Татьяна Сергеевна.
Свекровь замерла, не веря, что это происходит на самом деле. Потом прошла мимо Полины так близко, что задела плечом — нарочно, мелко, по-женски.
— Ты ещё вспомнишь меня, — прошипела она и ушла.
Игорь стоял, глядя на закрытую дверь, будто там осталась часть его самого.
— Ты довольна? — выдавил он.
— Нет, — Полина ответила честно. — Я выжата. И мне страшно. Но я больше не буду молчать.
Он тяжело сел на край дивана, уставился в пол. В кухне пахло свежей краской — утром Полина закрашивала царапину на стене. Маленькая царапина от чужого табурета, который свекровь притащила «потому что так удобнее». Полина смотрела на эту стену и думала, что их жизнь стала такой же: что-то всё время подкрашиваешь, маскируешь, а трещина всё равно ползёт.
— Она старается, — тихо сказал Игорь.
— Она захватывает, — так же тихо ответила Полина. — Это разные вещи.
Он поднял глаза:
— Ты понимаешь, что она теперь не успокоится?
— А ты понимаешь, что я тоже? — Полина подошла к окну. На подоконнике остывал чай. Город за стеклом был серый, влажный, живой. — Я не хочу жить так, чтобы каждый раз вздрагивать от звонка в дверь. Я хочу приходить домой и знать: дома — это дома.
Игорь молчал долго. Потом встал, пошёл в коридор, натянул куртку.
— Я к ней съезжу, — сказал он. — Ненадолго. Надо поговорить.
— Конечно, — Полина кивнула. — Поговорите. Только не забудь, что ты взрослый, Игорь. И что «поговорить» — это не значит снова вернуться с готовым решением от мамы.
Он стиснул зубы, как будто хотел что-то сказать, но не нашёл слов. И ушёл. Не хлопнув дверью — это было даже хуже. Тихий уход всегда звучит как окончательное решение.
Первые два дня тишина казалась облегчением. Полина ловила себя на том, что слушает, как в подъезде кто-то ходит, как лифт скрипит, как сосед сверху ругается по телефону. Никакого телевизора в семь утра. Никаких комментариев про «как у нормальных людей». Никто не трогает её посуду, её полотенца, её бельё. Никаких чужих запахов.
На третий день она вдруг поняла, что стала ходить по квартире осторожно. Будто боялась потревожить пустоту.
Она работала, возвращалась, делала себе ужин из того, что было под рукой, и автоматически ставила две тарелки. Потом смотрела на вторую и убирала. И от этой мелочи внутри становилось мерзко: не потому что жалко Игоря, а потому что она всё ещё играла роль «жены», хотя рядом никого не было.
На работе она держалась. Там она была Полиной Викторовной — человеком, который сдаёт отчёты, отвечает на письма, делает вид, что всё под контролем. И ей почти удавалось верить в это.
Пока в четверг в приёмной бухгалтерии не раздался нервный голос секретаря:
— Полина Викторовна, к вам… тут… женщина. Она говорит, что это срочно.
Полина вышла — и увидела Татьяну Сергеевну.
Свекровь стояла в пальто, с сумкой через плечо, с выражением лица, как у человека, которого несправедливо обидели. Рядом замерли две сотрудницы, делая вид, что они вообще случайно здесь оказались, просто воздухом дышат.
— Ну здравствуй, — сказала Татьяна Сергеевна громко, чтобы слышали все. — Раз ты дома трубку не берёшь, пришлось прийти сюда. Мы же взрослые люди, давай поговорим.
Полина почувствовала, как внутри поднимается злость — чистая, горячая. Её не столько бесило, что свекровь пришла. Её бесило, что та выбрала место, где Полина не может сорваться, не может хлопнуть дверью, не может просто сказать: «Уходите».
— Выйдем на улицу, — спокойно сказала Полина. И уже в движении добавила, не глядя на коллег: — Прошу прощения.
На улице было сыро. Лужи, грязный снег по краям, машины шуршат по мокрому. Татьяна Сергеевна пошла сразу в атаку, не тратя время на разогрев.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросила она, прищурившись. — Ты рушишь семью. Игорь у меня как тень. Не ест нормально, нервный. Ты чего добиваешься?
— Того, чтобы меня перестали ломать, — ответила Полина. — И чтобы вы перестали делать вид, что это забота.
— Да какая ломка! — свекровь всплеснула руками. — Ты просто зажралась. Ты думаешь, жизнь — это чтобы тебе было удобно? А семья — это терпеть. Понимаешь? Тер-петь. И уважать старших.
Полина хмыкнула:
— Уважать — да. Подчиняться — нет.
— Ой, началось. — Татьяна Сергеевна наклонилась ближе. — Ты ещё мне скажи, что у тебя тут свои… рамки. Слова-то какие выдумали. Раньше женщины жили с роднёй под одной крышей — и ничего, никто не умер.
— Зато многие сошли с ума, — тихо сказала Полина. — Просто тогда это называли «характер испортился», а не как сейчас.
Свекровь побледнела.
— Ты умная стала, да? — прошипела она. — Так вот слушай: Игорь уже говорит про развод. Ты довела. Он сказал: не может жить с женщиной, которая его мать выставляет. И знаешь что? Он прав.
Полина почувствовала, как по спине прошёл холод, но лицо осталось ровным.
— Спасибо, что передали, — сказала она. — Я учту.
— Учтёшь? — Татьяна Сергеевна улыбнулась тонко. — Учти ещё одно. Ты думаешь, квартира твоя и ты неприкасаемая. А жизнь длинная. И всё возвращается.
Она развернулась и ушла к остановке, не оглядываясь, оставив Полину на ветру и в грязном, мокром воздухе.
Вечером на телефоне всплыло сообщение от Игоря:
«Надо поговорить. Завтра после работы зайду. Не хочу ругаться. Просто поговорим».
Полина читала эти строки и понимала: «просто поговорим» — это обычно когда уже всё решено, только тебе ещё не сказали.
Она поставила телефон экраном вниз, как будто от этого станет легче.
А потом — впервые за долгое время — подошла к двери и проверила замок. Потом ещё раз. Потом задержала руку на ключе, подумала и вдруг ясно, почти физически почувствовала: эта история не закончилась. Она только набирает скорость.
И когда на следующий день в подъезде раздались шаги — не торопливые, тяжёлые, знакомые — Полина уже стояла посреди коридора и ждала, хотя сама себе бы не призналась, что ждёт именно этого.
Звонок прозвучал коротко, как выстрел. Полина даже не вздрогнула — она уже стояла в коридоре, будто заранее репетировала этот момент. Внутри всё было выжжено до ровного спокойствия. Страшно — да. Но тихо. Без паники.
Она открыла.
Игорь стоял на пороге так, как стоят люди, которым некуда идти, но они всё равно куда-то пришли. Куртка старая, лицо осунувшееся, щетина неровная, глаза уставшие. И самое неприятное — взгляд. Не злой, не виноватый. Растерянный. Как у мальчика, которому сказали решать взрослые вещи.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила Полина и отошла, пропуская. — Проходи.
Он шагнул внутрь и на секунду замер, будто проверял воздух на наличие угрозы. Раньше он заходил и сразу шёл на кухню, открывал холодильник, спрашивал, что есть поесть. Сейчас — как в чужую квартиру, где нужно вытереть ноги и не трогать лишнего.
Полина закрыла дверь, повернула ключ. Звук щёлкнувшего замка неприятно резанул.
Игорь это услышал и, кажется, тоже.
— Ты запираешься от меня? — спросил он негромко.
— Я запираюсь от всех, — ответила она и пошла на кухню. — Чай будешь?
— Буду, — кивнул он.
На кухне всё стояло ровно там, где Полина оставила. Никаких чужих тряпок, никаких баночек с «народным средством от жира», никакой вечной суеты. Только её запах — кофе, средство для мытья посуды и немного краски. Она специально оставила окна на микропроветривании, чтобы выветрить эту чертову «семейность», от которой голова болела, как от дешёвых духов.
Игорь сел за стол, сложил руки перед собой. Молчал.
Полина поставила чайник, достала кружки. Одну. Потом секунду подумала — и достала вторую. Поймала себя на этом и разозлилась на собственный автоматизм. Но обратно не убрала.
— Ну? — она повернулась. — Говори.
Игорь вздохнул так, будто ему надо было поднять не слова, а шкаф.
— Я не хочу войны, Полин, — начал он привычной фразой. С этой фразы у него начинались все попытки «договориться», которые всегда заканчивались тем, что она уступала, а он считал это победой разума.
Полина усмехнулась:
— Война уже идёт. Просто ты всё это время делал вид, что это дождь.
Он поморщился.
— Я пришёл поговорить нормально. Без… без твоих этих.
— Без моих каких? — Полина подняла бровь. — Без того, чтобы я называла вещи своими именами?
Игорь замолчал. Потом выдохнул:
— Мама переживает. Ей плохо. Она не спит. Она плачет.
Полина поставила кружки на стол чуть резче, чем хотела.
— А я, значит, должна снова стать удобной, потому что ей плохо? — её голос звучал ровно, но внутри уже поднималась злость, густая и липкая. — Ты вообще слышишь себя?
— Ты всегда так, — упрямо сказал Игорь. — Тебе говоришь про чувства — ты сразу в атаку.
— Потому что «чувства» у вашей семьи — это инструмент давления. — Полина наклонилась вперёд. — Если у мамы слёзы — ты сразу выключаешь мозги. Если мама обижена — виноват кто-то другой. Если мама решила, что у неё «право» — ты даже не спрашиваешь, откуда оно взялось.
Он посмотрел на неё усталым взглядом.
— Полин… ну ты же понимаешь. Она одна.
— А ты? — Полина чуть прищурилась. — Ты кто? Муж? Или приложение к маме?
Игорь дёрнулся, будто его ударили.
— Не перегибай, — раздражённо сказал он. — Я между вами. Мне тоже тяжело.
Полина коротко рассмеялась.
— Между? Игорь, ты не между. Ты всегда на её стороне. Ты просто иногда стесняешься это вслух произнести.
Тишина повисла такая густая, что было слышно, как в чайнике начинают щёлкать пузырьки.
Игорь опустил глаза.
— Я подал заявление, — сказал он наконец.
Полина почувствовала, как в груди что-то резко сжалось. Несмотря на то, что она ждала. Несмотря на то, что после визита свекрови на работу у неё внутри уже всё было готово. Всё равно. Это слово — «подал» — звучало как предательство по бумаге.
— Заявление о разводе? — спросила она тихо.
— О разделе имущества, — ответил Игорь и поднял взгляд. — Но не потому что я хочу тебя обобрать. Не думай. Просто… мама сказала, так надо. И юрист сказал, что так правильно. Чтобы всё честно.
Полина молчала секунды три, а потом вдруг почувствовала странное облегчение. Не радость. Нет. Просто ясность. Всё. Карты на стол.
— Ага, — медленно сказала она. — То есть ты пришёл «без войны», но с заявлением в суд.
Игорь раздражённо махнул рукой:
— Я же объясняю! Это формальность. Мы же жили вместе. Вели хозяйство. Это же… нормально.
— Нормально? — Полина улыбнулась. — Знаешь, что ненормально? Что ты произносишь слово «мы», когда решения принимали вы с мамой, а жить с последствиями предлагали мне.
Чайник свистнул. Полина выключила плиту и налила кипяток. Руки у неё были спокойные. И это было самое страшное. Раньше в таких разговорах она плакала, оправдывалась, пыталась доказывать. Сейчас ей ничего доказывать не хотелось.
Она поставила перед Игорем кружку.
— Пей. А то опять скажешь, что я тебя не кормила.
Он дёрнул уголком рта, будто хотел улыбнуться, но не смог.
— Ты злая стала, — сказал он.
— Нет, — Полина села напротив. — Я стала трезвая.
Игорь помолчал, потом заговорил быстрее, как будто боялся, что его перебьют:
— Полина, я не хочу, чтобы мы стали врагами. Я… мне плохо. Я тоже устал. Я просто не понимаю, почему ты не могла чуть-чуть потерпеть. Чуть-чуть. Она бы успокоилась. Привыкла бы. Всё бы наладилось.
Полина смотрела на него и видела, как он искренне не понимает. Вот это и было самым унизительным — не злость, не хамство, а тупая вера в то, что женщина обязана терпеть, потому что «так работает семья».
— Ты хочешь, чтобы я терпела твою мать в постели? — спросила Полина тихо, без эмоций.
Игорь вздрогнул:
— Что ты несёшь?
— То, что уже было, Игорь. — Полина наклонилась к нему. — Она оставалась ночевать. Она ходила по квартире в халате. Она копалась в нашей спальне. Она трогала моё бельё. Она переставляла мои вещи. Это уже было. И ты молчал. Ты говорил: «ну мама же добрая». Я уже терпела. Я уже пропустила её слишком далеко.
Игорь выдохнул и отвёл взгляд.
— Ну… она… она просто…
— Не начинай. — Полина резко подняла ладонь. — Не надо вот этого «просто». Вы этим словом прикрывали всё.
Он поднял глаза:
— А ты что хочешь? Чтобы я мать бросил?
Полина посмотрела на него долго.
— Я хотела, чтобы ты был мужем, — сказала она спокойно. — Но ты им не стал. Ты сын. И тебе это удобнее.
Игорь сжал кулаки.
— Ты думаешь, ты идеальная? — голос у него стал резче. — Ты тоже… ты тоже иногда была холодной. Ты всё время на работе. Тебе всё время не до меня. Ты квартиру свою любишь больше, чем меня.
Полина вдруг улыбнулась — не зло, не победно. Устало.
— Ты знаешь, что самое смешное? — сказала она. — Я любила тебя настолько, что терпела вашу семейную коммуналку. Я пыталась быть мягче, спокойнее, тише. Я боялась тебя потерять. А ты в это время считал, что я должна быть благодарна за то, что мне вообще разрешили жить рядом.
Он молчал. И в этом молчании было всё: и обида, и стыд, и привычное желание спрятаться за чьей-то спиной.
Полина продолжила:
— А квартира… — она чуть постучала пальцем по столу, — это не про деньги. Это про то, что в жизни должно быть хоть что-то, что тебе не могут отобрать слезами, шантажом, «мама сказала» и «так принято».
Игорь тихо сказал:
— Ты сейчас говоришь, как будто мы чужие.
— Мы и стали чужими, — ответила Полина. — Не сегодня. Не вчера. Это началось с того утра, когда ты отдал ей ключи и даже не подумал спросить меня.
Его лицо дёрнулось.
— Я не думал, что это так важно…
— Вот. — Полина подняла палец. — Ты не думал. И это твоё главное качество в браке.
Игорь резко встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. Пальцами провёл по раме, как будто искал опору.
— Мне негде жить, Полин, — сказал он вдруг. — Я живу у неё… и я задыхаюсь. Но и к тебе… я не знаю, как вернуться.
Полина смотрела на его спину и понимала: он действительно задыхается. Только не от матери. От того, что впервые в жизни ему приходится выбирать и отвечать.
— А ты не возвращайся, — сказала она тихо. — Игорь, мне больше не нужен человек, который приходит ко мне с судом и говорит, что это «формальность».
Он повернулся резко:
— Ты вообще слышишь себя? Ты меня выкидываешь! Как вещь!
— Нет. — Полина поднялась тоже. — Я перестаю тебя спасать.
Игорь смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то злое.
— Тогда ты пожалеешь, — сказал он. — Ты думаешь, ты победила? Мама тебя просто так не оставит. Она… она…
— Она что? — Полина шагнула ближе. — Что она сделает? Придёт на работу ещё раз? Напишет на меня заявление? Вызовет участкового? Она уже всё это может. Я больше не боюсь.
Игорь сглотнул.
— Ты не понимаешь… — пробормотал он.
И тут прозвучал звонок в дверь.
Полина замерла. Игорь тоже. Они оба посмотрели в сторону коридора, как будто дверь была живой.
Звонок повторился. Длиннее. Требовательнее.
Полина пошла открывать, даже не спрашивая кто. Она уже знала.
На пороге стояла Татьяна Сергеевна. Без пальто. В платке. Щёки красные. Глаза влажные — идеальные для сцены «я мать, меня довели».
— Ой, ну конечно, — громко сказала она, увидев Полину. — Я так и знала. Ты его сюда затащила, да? Ты опять его против меня настраиваешь?
Полина медленно моргнула.
— А вы как вошли в подъезд? — спросила она сухо.
Свекровь победно улыбнулась:
— У меня ключи от домофона есть. Я же мать. Мне можно.
Полина почувствовала, как у неё в голове что-то щёлкнуло. Спокойствие испарилось. Осталась ярость — чистая, взрослая.
Игорь подошёл сзади, увидел мать и тут же напрягся.
— Мам… — начал он.
— Не «мам», — перебила она. — Сынок, ты сюда не ходи. Она тебя обрабатывает. Она тебе голову морочит. Она думает, что самая умная. А я всё вижу.
Полина сделала шаг вперёд.
— Татьяна Сергеевна. Вы сейчас развернулись и ушли. Или я вызываю полицию.
Свекровь вытаращила глаза:
— Ты что, совсем с ума сошла?! Ты на меня полицию? На мать твоего мужа?!
— На женщину, которая приходит в мой дом без приглашения и устраивает скандал, — отчеканила Полина. — Да. На неё.
Игорь резко вскинул руки:
— Полин, не надо…
— Надо, — перебила Полина. — И сейчас самое время, Игорь. Вот прямо сейчас. Скажи ей, что она не имеет права сюда приходить. Скажи ей, что ключи — это не её.
Татьяна Сергеевна посмотрела на сына таким взглядом, будто держала его за горло.
— Игорёк… — произнесла она жалобно. — Ты же не позволишь ей так со мной?
Игорь стоял между ними. И было видно, как он физически не может произнести нужные слова. У него дрожали губы. Он искал, как выкрутиться. Как всегда.
И тогда Полина поняла: он не скажет. Никогда.
Она достала телефон.
— Я вызываю полицию, — произнесла она спокойно, глядя прямо на свекровь.
Татьяна Сергеевна взвизгнула:
— Ах ты… ах ты мерзавка!
И в этот момент она резко шагнула вперёд, будто хотела вырвать телефон из рук Полины.
Полина не отступила. Просто подняла руку, как щит.
— Не трогайте меня.
— Игорь! — закричала свекровь. — Ты видишь?! Она меня за человека не считает!
Игорь вдруг сорвался:
— Хватит! — рявкнул он так, что в подъезде стало тихо. — Мама, хватит!
Татьяна Сергеевна замерла. Глаза расширились.
— Что ты сказал?..
Игорь тяжело дышал, словно сам не верил, что у него это вырвалось.
— Я сказал — хватит, — повторил он уже тише. — Ты… ты перегибаешь. Это… это её квартира.
Полина почувствовала, как внутри что-то холодное прошлось по позвоночнику. Не радость. Не триумф. Поздно. Просто поздно.
Свекровь побледнела.
— Ааа… — выдохнула она. — Значит вот как. Ты выбрал её. После всего.
Игорь опустил глаза.
— Я никого не выбираю, мам…
— Выбираешь! — она затряслась всем телом. — Ты меня предал! Ты…
И тут случилось то, чего никто не ожидал.
Татьяна Сергеевна резко схватилась за грудь.
Сначала — театрально, как будто проверяла, насколько эффектно выглядит. Потом её лицо исказилось. Глаза округлились не от обиды — от боли. Она попыталась вдохнуть и не смогла.
— Мам?.. — голос Игоря стал тонким, детским.
Свекровь осела прямо на коврик. На этот зелёный коврик, который она притащила как символ победы.
Полина застыла, не веря. Потом резко присела рядом.
— Татьяна Сергеевна! Вы меня слышите?
Свекровь смотрела в одну точку. Рот приоткрыт. Руки холодные.
Игорь рухнул на колени.
— Мам! Мам, ты что?! Мам!
Полина уже набирала 112, пальцы не слушались, но она заставила их.
— Скорую! Срочно! Женщине плохо, боль в груди, потеря сознания… адрес…
Дальше всё было рваным, как сон: подъезд, соседи, чьи-то голоса, хлопанье дверей. Приехали быстро — слишком быстро для обычной жизни. Фельдшер говорил коротко, сухо. Игорь метался, мешал, плакал. Полина стояла у стены и чувствовала, как её трясёт. Не от жалости. От того, что этот ад не отпускает даже тогда, когда уже рушится всё.
Татьяну Сергеевну увезли. Игорь поехал с ней.
Полина осталась одна в квартире. С открытой дверью, с чужими следами на полу, с этим ковриком под ногами, как издёвкой.
Она закрыла дверь. Заперла. Потом ещё на цепочку — хотя цепочки не было, она просто дёрнула воздух.
И только тогда села на табурет и заплакала. Тихо. Без звука. Потому что сил на звук уже не было.
На следующий день Игорь позвонил в одиннадцать утра.
— Она умерла, — сказал он хрипло.
Полина закрыла глаза.
— Мне жаль, — произнесла она. И это было правдой. Человеческой. Без примесей.
На том конце повисла тишина, в которой было слышно, как он дышит.
— Я… — он сглотнул. — Я был дурак.
Полина молчала.
— Я думал, что это нормально… что мама… что она просто… заботится. А она… она мной жила. И тебя ломала. И я позволял.
Полина выдохнула:
— Игорь, я не злорадствую. Но я не вернусь.
— Я и не прошу… — голос у него сорвался. — Я просто… я пришёл вчера к тебе, чтобы договориться, а получилось…
— У вас всегда получается так, — сказала Полина устало. — Любой разговор превращается в катастрофу.
Он тихо всхлипнул.
— Ты сильная, — сказал он. — Я понял это слишком поздно.
Полина смотрела на стену, на свежую краску, на ровный цвет, который она выбрала сама.
— Нет, Игорь, — ответила она. — Я не сильная. Я просто больше не согласна быть удобной.
Он молчал, потом выдохнул:
— Я заявление отзову.
— Не надо, — спокойно сказала Полина. — Пусть будет как есть. Пусть мы поставим точку правильно. Через бумагу — так через бумагу.
Он шепнул:
— Прости.
Полина закрыла глаза.
— Прощай, Игорь.
И положила трубку.
Прошло полгода.
Полина сделала ремонт. Сняла со стен всё, что выбирала «чтобы ему нравилось». Купила новые шторы, простые, спокойные. Выкинула зелёную дорожку — не сразу, не демонстративно. Просто однажды вечером, проходя мимо, подняла её двумя пальцами, как что-то грязное, и вынесла к мусорным бакам.
Стала вставать по утрам без тревоги. Пить кофе в тишине. Работать. Жить.
Иногда вспоминала Игоря — не как любовь, а как урок. Горький, взрослый. Про то, что слабость мужчины может быть таким же насилием, как чужой крик.
Однажды поздним вечером раздался стук в дверь.
Не звонок. Стук.
Полина подошла, посмотрела в глазок.
Игорь.
Открыла.
Он стоял с букетом каких-то простых цветов, не дорогих, не показательных. Худой, с провалившимися щеками. В руках дрожал пакет.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила Полина. — Зачем пришёл?
Он помолчал.
— Я… хотел вернуть, — сказал он и протянул пакет.
Полина заглянула. Там были её ключи. Те самые, которые когда-то исчезли из ящика. И старое кольцо — их кольцо. Потускневшее.
— Я нашёл это у мамы, — глухо сказал Игорь. — Она… она прятала. Чтобы ты думала, что я сам… что я…
Он не договорил. Ему не хватило воздуха.
Полина взяла пакет. Руки у неё не дрожали.
— Понятно, — сказала она.
Игорь поднял глаза.
— Я не пришёл просить. Я просто… хотел, чтобы у тебя было всё твоё.
Полина кивнула.
— Спасибо.
Он постоял, как человек, который ждёт, что его остановят. Но Полина не остановила.
— Ты счастлива? — спросил он вдруг.
Полина посмотрела вокруг — на свою кухню, на свой свет, на свои вещи, которые никто не трогает.
— Я живая, — ответила она. — Это уже много.
Игорь попытался улыбнуться, но вышло криво.
— Береги себя, Поля.
— И ты, — сказала она.
Он кивнул, развернулся и пошёл вниз по лестнице.
Полина закрыла дверь. Заперла. Подержала руку на замке секунду. Потом вернулась на кухню, поставила чайник и вдруг почувствовала — впервые за долгое время — не пустоту.
Тишину.
Конец.