— Ты хоть понимаешь, на что подписываешься? Это не договор, это кабала! — голос Марины, сдавленный, как будто её долго душили, вырвался наконец наружу. Она стояла посреди кухни, смятый лист в руке дрожал. — Я не подпишу. И я вчера твоему сыну, и тебе сказала. Четко.
На дворе стоял октябрь, тот самый, грязный и безнадёжный, когда с утра моросит, к обеду накрапывает, а к вечеру уже льёт как из ведра. За окном хлюпали колёса по разбитой дороге, ветер швырял в стёкла жёлтые липкие листья. В комнате пахло застоявшимся воздухом, подгоревшим маслом и ещё чем-то кислым, будто забыли вынести мусор.
Людмила Константиновна, мать Егора, не спеша отложила чашку. Звук фарфора о стекло стола прозвучал слишком громко.
— Мариночка, успокойся. Ты всё слишком драматизируешь, — голос у неё был ровный, вышколенный, как у диктора советского радио. — Это просто бумажка. Для порядка. Чтобы потом не было недоразумений.
— Каких ещё недоразумений? — Марина шлёпнула лист на стол. — Чтобы я, если что, осталась без всего? Чтобы моя квартира, мой бизнес — всё это вдруг стало «общим»? Это ты называешь порядком?
— Я называю это здравым смыслом, — Людмила Константиновна поправила складку на безупречной блузке. — Семья — это когда всё пополам. И радости, и трудности. А то получается, у тебя — всё, а у Егорушки — только обязанности. Разве это справедливо?
Марина засмеялась, коротко и сухо.
— Справедливо. Это когда твой сын два года живёт в моей квартире, за которую я платила и плачу, когда он ест мою еду, носит вещи, которые я стираю, и при этом ты приходишь и учишь меня, как надо готовить, потому что я «не так» жарю котлеты? Это твоя справедливость?
Дверь с прихожей скрипнула. Вошёл Егор. Лицо у него было серое, усталое, будто он только что отстоял смену у станка, а не просидел восемь часов в офисе. Он увидел их, увидел бумагу на столе и замер.
— Опять? — спросил он глухо. — Мам, мы же договорились. Не сейчас.
— А когда, Егорушка? — Людмила Константиновна повернулась к нему, и в её глазах мгновенно появились знакомые Марине нотки — обиды, жертвенности. — Когда ты уже женишься? Послезавтра свадьба! Пора взрослые решения принимать. А не бегать от разговоров.
— Я ни от чего не бегаю, — пробормотал Егор, снимая куртку. Он бросил её на стул, прошёл к раковине, плеснул воды на лицо. — Марина права. Договор — хрень. Зачем он нам?
— Чтобы защитить тебя! — голос матери дрогнул. — Я же вижу, как она живёт! Весь день в этом своём ноутбуке, кликает, пишет. Бизнес. А ты что? Ты будешь на неё работать? Она тебя в обиду не даст? У неё всё своё, Егор. А у тебя что? Одни долги после того ремонта в её квартире!
Марина почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— Какие долги? О чём ты?
Егор резко обернулся, капли воды закапали на пол.
— Мам, замолчи!
— Нет, не замолчу! — Людмила Константиновна встала, выпрямилась. — Ты вложил в её жилье полмиллиона! Свои, мои, кредитные! На новую кухню, на сантехнику! А где твоя доля? Где твоя расписка? Теперь, если вы разойдётесь, она тебя вышвырнет, а деньги твои пропадут!
Тишина повисла густая, липкая. Марина смотрела на Егора. Он не смотрел на неё. Он смотрел в пол. И в этом была вся его правда.
— Егор? — её собственный голос показался ей чужим. — Это правда? Ты вложил в ремонт деньги? Свои?
— Наши, — тихо сказал он. — Это же наша квартира. Я думал…
— Ты думал, что мне нужно помогать? Или ты думал, что это станет твоим вкладом? Твоей страховкой?
— Не кричи на него! — вступилась Людмила Константиновна. — Он хотел как лучше! Сделал тебе подарок! А ты вместо благодарности — скандал!
— Подарок? — Марина медленно подошла к столу, упёрлась ладонями в столешницу. — Подарок — это когда дарят и не ждут ничего взамен. А здесь… Здесь ты, — она посмотрела прямо на Людмилу Константиновну, — ты уже принесла бумагу, где этот «подарок» превращается в мою обязанность. Или в мой долг. Так что ли?
Егор наконец поднял голову. В его глазах была та самая растерянность, которую Марина ненавидела больше всего. Не злость, не подлость, а вот эта детская беспомощность.
— Марина, давай не будем. Давай просто сядем и обсудим. Спокойно.
— Спокойно? — она откинула волосы со лба. Руки тряслись. — Ты знаешь, что я не могу сейчас говорить спокойно. Потому что ты мне соврал. Ты не сказал, что брал деньги. Ты не сказал, что это серьёзно. Ты сделал вид, что просто помогаешь. И все эти месяцы твоя мама приходила, смотрела на мою новую кухню, на мою новую ванную, и думала: «Вот, уже полквартиры наше». Да?
Людмила Константиновна ничего не ответила. Но её молчание было красноречивее любых слов.
— Выходит, я у себя дома живу в долг? — продолжила Марина, обращаясь уже к обоим. — Выходит, каждая моя тарелка, каждый стул — это напоминание, что я должна? И чтобы закрыть этот долг, я должна отдать половину всего, что у меня есть? И подписать, что в будущем тоже буду отдавать? Это ваш план?
— Никто не говорит о долгах! — выкрикнул Егор. — Речь о доверии! О семье! Почему ты всё сводишь к деньгам?
— Потому что ваша «семья» начинается и заканчивается деньгами! — сорвалась она. — Твоя мать уже год как считает мои доходы! Спрашивает, сколько я заработала в этом месяце! Интересуется, когда я расширюсь, возьму сотрудников! Она не спрашивает, как я себя чувствую, не спрашивает, хочу ли я детей! Ей нужно знать, сколько я принесу в ваш общий котёл! А теперь и ты… ты оказался с ней заодно.
Она увидела, как он поежился. Слово «заодно» явно задело его. Но не потому, что это была неправда. А потому, что это было слишком правдиво.
— Я не заодно, — пробормотал он. — Я просто хочу, чтобы всё было честно.
— Честно — это когда ты пришёл ко мне два года назад и сказал: «Марина, у меня есть долги, и я хочу вложиться в твою квартиру, чтобы иметь долю». Вот это честно. А ты молчал. И позволял своей матери приходить и выносить мне мозг. И теперь, за два дня до свадьбы, вы вдвоём ставите меня перед фактом: либо подписывай наше соглашение, либо мы устроим сцену. Так?
Людмила Константиновна тяжело вздохнула, сделав вид, что её оскорбили до глубины души.
— Я всегда знала, что ты девушка жёсткая, Марина. Но чтобы настолько… Ты Егору не веришь. Ты ему в жёны идешь, а не веришь.
— Вера здесь ни при чём, — холодно отрезала Марина. — Вера — это когда нет бумаг. А вы мне приносите бумаги. Значит, верить уже поздно. Остаётся читать.
Она взяла со стола тот самый лист, разгладила его пальцами. Мелкий шрифт, юридические формулировки. «Совместно нажитое имущество»… «Равные доли»… «Ответственность по обязательствам»…
— Знаешь что, Егор, — сказала она тихо, не глядя на него. — Давай сделаем так. Я не подписываю этот договор. И свадьбу откладываем. На неопределённый срок.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном капает с карниза.
— Что? — Егор вытаращил глаза.
— Ты слышал. Мы не поженимся послезавтра. Потому что я не готова. Не готова выходить замуж за человека, который обсуждает со своей матерью, как юридически обезопасить себя от меня. И не готова становиться членом семьи, где меня считают дойной коровой с хорошей жилплощадью.
Людмила Константиновна побледнела. Её расчётливый, масляный спокойствие дало трещину.
— Это шантаж! Чистейшей воды шантаж! Ты манипулируешь им!
— Нет, — Марина покачала головой. — Это не шантаж. Это граница. Та самая, про которую вы все так любите говорить, что её не существует. Вот она. Я её только что нарисовала. Без ваших бумаг.
Она повернулась и пошла из кухни в комнату. Ноги были ватными, в горле стоял ком. Но спина была прямая. Она слышала, как за её спиной началось.
— Ты видишь? Видишь, какая она? — шипела Людмила Константиновна. — Я же тебе говорила! Она тебя не любит! Она себя любит!
— Мам, замолчи, ради бога… — голос Егора был полон страдания. Не злости, а именно страдания. Человека, которого разрывают на части.
— Нет! Я не замолчу! Она сейчас уйдёт, и всё! А твои деньги? Наши деньги?
— Какая разница про деньги сейчас! Ты всё испортила!
— Я?! Это ты всё испортил, потому что не смог с ней по-мужски поговорить! Надо было сразу поставить условия!
Марина закрыла дверь в комнату. Не хлопнула, а именно закрыла. Тихо. Это было даже страшнее. Она села на кровать, уставилась в тёмное окно. В отражении видела своё лицо — бледное, с тёмными глазами. Не плакала. Слёз не было. Была пустота. И странная, леденящая ясность.
Она всё поняла. Поняла, почему Егор так упорно уговаривал сделать ремонт именно сейчас, перед свадьбой. Поняла, почему его мать так внимательно рассматривала счета из строительного магазина. Поняла, почему все разговоры о будущем сводились к одному: «А как мы будем оформлять?»
Она думала, что строит дом. Оказалось — она была всего лишь выгодным объектом для инвестиций. Со всеми вытекающими рисками и юридическими обременениями.
За дверью голоса стихли. Потом послышались шаги, шуршание одежды. Людмила Константиновна уходила. Не попрощавшись. Хлопнула входная дверь.
Ещё минута тишины. Потом скрипнула дверь в комнату. Вошёл Егор. Он стоял на пороге, не решаясь подойти ближе.
— Марин…
— Не надо, — она не обернулась. — Ничего не надо говорить.
— Послушай меня, пожалуйста. Один раз.
Она молчала.
— Деньги… Да, я вложил. Полмиллиона. Это правда. Но я не хотел это скрывать. Я хотел сделать тебе сюрприз. Чтобы квартира стала нашей. Чтобы ты чувствовала, что я не просто так тут живу. Что я вкладываюсь.
— Через кредит? Через деньги твоей матери? — она наконец повернулась к нему. — Ты вообще думал, как я буду себя чувствовать, узнав, что ты влез в долги, чтобы «вложиться» в моё? Что теперь твоя мать имеет надо мной власть? Что она может в любой момент сказать: «Мы в тебя вложили, теперь ты должна»?
— Она так не скажет!
— Она уже это говорит! Каждый день! Только не такими словами! Она говорит это, когда критикует мою еду! Когда смотрит на мой беспорядок! Когда спрашивает про мои доходы! Для неё я — не человек, я — актив. И актив ненадёжный. С ним нужно что-то делать. Закрепить. Обезопасить. И ты… ты ей в этом помогаешь.
Он опустил голову. Его молчание было хуже любого признания.
— Ты боишься её, — вдруг поняла Марина. — Ты не боишься потерять меня. Ты боишься её гнева. Её разочарования. Ты всю жизнь под неё подстраивался. И теперь пытаешься подстроить меня.
— Это не так, — прошептал он. — Я люблю тебя.
— Любишь? — она встала, подошла к нему вплотную. — Тогда посмотри на меня и скажи честно. Без неё. Ты хочешь, чтобы я подписала этот договор? Чтобы я официально отдала тебе половину своей квартиры, своего бизнеса, всего, что у меня есть и будет? Да? Нет?
Он поднял на неё глаза. В них был ужас. Ужас человека, которого заставили выбирать. И он ненавидел этот выбор.
— Я… Я не знаю, — выдавил он наконец. — Я думал… это будет справедливо.
Марина отшатнулась, как от удара.
— Справедливо. Ну конечно. Для тебя. Для неё.
Она прошла мимо него, вышла в прихожую, начала натягивать на ноги кроссовки.
— Куда ты? — в его голосе послышалась паника.
— На улицу. Подышать. А ты… ты оставайся. Подумай. О том, чего ты на самом деле хочешь. От меня. От жизни. И главное — подумай, готов ли ты когда-нибудь в этой жизни выбирать меня. А не её.
Она вышла, не захлопнув дверь. На лестничной клетке пахло сыростью и старым линолеумом. Она спустилась, вышла во двор. Холодный октябрьский ветер обжёг лицо. Дождь уже перестал, но с деревьев капало крупными, тяжёлыми каплями.
Марина шла, не разбирая дороги. Мимо серых панельных коробок, мимо запертых детских площадок, мимо машин, покрытых плёнкой грязи. Она шла, и в голове стучало одно-единственное слово: «дура». Дура, что поверила. Дура, что думала, что он другой. Дура, что позволила им влезть так глубоко в свою жизнь.
Она достала телефон. Завтра была назначена свадьба. Всего лишь роспись в загсе, потом ужин в ресторане для самых близких. Она смотрела на список гостей. Её подруги. Его друзья. Их общие знакомые. Его мать. Её матери давно не было в живых. Отца она не видела с детства. Она была одна. Всегда была одна. И думала, что наконец-то это закончилось. Что теперь у неё будет своя семья.
А оказалось, она просто меняла одиночество на поле боя. И на этом поле у неё не было ни одного союзника.
Телефон завибрировал. Егор. Она отклонила вызов. Он позвонил снова. И снова. Потом пришло сообщение: «Вернись. Давай поговорим. Я всё объясню».
Она не ответила. Потому что объяснять было уже нечего. Всё и так было ясно, как этот грязный октябрьский день.
Она села на мокрую скамейку у подъезда, завернулась в тонкую куртку и смотрела, как в окнах зажигается свет. Чьи-то семьи собирались за ужином. Чьи-то жизни шли своим чередом. А её жизнь только что развалилась на куски. И винтики от неё лежали там, на кухне, в виде жалкого листа бумаги, который должен был всё «узаконить».
Она сидела так, может, час, может, больше. Пока не почувствовала, что промерзла до костей. Пока не поняла, что сидеть здесь бессмысленно. Нужно было возвращаться. В ту квартиру, которая внезапно перестала быть её домом. К тому человеку, который внезапно перестал быть её любимым.
Она поднялась и пошла обратно. Медленно, как по лугу, усеянному битым стеклом.
Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. В прихожей горел свет. Егор сидел на том самом стуле, куда он с утра бросил куртку. Сидел, сгорбившись, уставившись в свои руки. Он поднял голову, когда она вошла. Лицо было опухшим, глаза красные. Он плакал. Или пытался.
— Я думал, ты не вернёшься, — хрипло сказал он.
Марина молча сняла обувь, повесила куртку. Прошла на кухню. Включила чайник. Механические движения помогали не думать. Не чувствовать.
Он последовал за ней, остановился в дверном проёме.
— Марина, пожалуйста. Давай попробуем всё исправить.
— Что именно? — она не оборачивалась, высыпала заварку в чайник. — Договор? Или то, что ты два года лгал мне?
— Я не лгал! Я просто… не говорил. Это не одно и то же!
— Для меня — одно и то же. — она налила кипятка, пар окутал её лицо. — Тишина — это тоже ложь. Особенно когда речь идёт о полумиллионе рублей и о твоей матери, которая держит тебя на крючке.
— Она не держит! — он ударил кулаком по косяку. Слабый, беспомощный удар. — Она переживает за меня! У неё страх, что я останусь ни с чем! Она одна меня поднимала, ты знаешь историю!
— Знаю, — холодно сказала Марина. — Знаю, как твой отец ушёл, когда тебе было пять. Знаю, как она работала на трёх работах. Знаю, как вы жили в коммуналке. Знаю всю эту песню. И всегда её слушала с сочувствием. Но, Егор, прошло двадцать пять лет. Ты вырос. У тебя есть работа. У тебя должна была быть своя жизнь. А вместо этого ты всё ещё боишься её разочаровать. Ты взрослый мужик, а боишься, что мама будет на тебя сердиться!
— Ты ничего не понимаешь! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала настоящая, дикая боль. — Ты не знаешь, каково это — быть всем для одного человека! Быть её смыслом, её надеждой, её проектом! И знать, что если ты оступишься, если ты её подведешь, она просто… сломается. Она не переживёт этого.
— И поэтому ты готов сломать меня? — спросила Марина, наконец повернувшись к нему. — Или сломать нас? Потому что это неизбежно. Ты не можешь служить двум господам. Рано или поздно придётся выбирать. И ты уже сделал свой выбор. Ты выбрал её спокойствие. Её одобрение. А я… я просто оказалась той, кого можно попытаться вписать в эту схему. На твоих условиях.
— Я не выбирал! — он схватился за голову. — Я пытаюсь всех устроить! Тебя, её, себя!
— Невозможно всех устроить, когда интересы противоположные! — её голос сорвался. — Её интерес — чтобы ты был финансово привязан ко мне через моё имущество. Мой интерес — чтобы ты был со мной, потому что любишь, а не потому что боишься остаться без денег. Видишь разницу? Это пропасть! И ты стоишь на её краю и делаешь вид, что её нет!
Он молчал, тяжело дыша. Чайник на плите зашипел, выключаясь. Марина разлила чай по кружкам. Поставила одну перед ним на стол. Села напротив.
— Давай по фактам, — сказала она уже спокойнее, устало. — Послезавтра — роспись. Я не иду. Свадьба отменяется. Я сообщу людям. Ты можешь сказать, что передумал. Или что мы не сошлись характерами. Мне всё равно. Потом… потом тебе нужно съехать.
Он вздрогнул, как от пощечины.
— Что?
— Ты съезжаешь. Я не могу жить с тобой сейчас. После всего этого.
— Куда я съеду? — в его глазах мелькнул настоящий ужас. — У меня нет денег на съём! Кредит ещё не закрыт! К маме? Ты хочешь, чтобы я к маме вернулся?
— Я не хочу ничего. Я констатирую факт. Нам нужно пожить отдельно. Разобраться. В себе. В наших чувствах. В том, что вообще происходит.
— То есть ты меня выгоняешь? — он медленно поднялся, оперся руками о стол. — После двух лет? Просто так?
— Не «просто так»! — наконец взорвалась и она. — После того как ты пытался оформить на себя половину моей жизни за моей спиной! После того как твоя мать год травила меня, а ты делал вид, что не замечаешь! После того как я узнала, что живу с человеком, у которого долговая яма вместо совести! Да, я тебя выгоняю! Потому что я больше не чувствую себя здесь в безопасности! Я не чувствую, что это мой дом! Я чувствую, что это поле боя, где ты и твоя мать — одна сторона, а я — враг!
Слёзы, которых не было на улице, хлынули внезапно и обильно. Она не пыталась их сдержать.
— Ты знаешь, что самое обидное? — говорила она сквозь рыдания. — Я тебя действительно любила. Я думала, мы строим будущее. Я делилась с тобо́ всем. Планами, мечтами, страхами. А ты… ты всё это время где-то там, внутри, считал, сколько я стою. И советовался с мамой, как бы это стоимость закрепить. Я для тебя что? Лотерейный билет, который может выиграть?
Он смотрел на её слёзы, и его собственное лицо исказилось гримасой отчаяния. Он опустился на колени перед её стулом, схватил её руки.
— Нет! Нет, Марина, ты всё не так поняла! Я не считал! Я не советовался! Мама сама… она сама притащила этот договор! Я даже не читал его толком! Я просто… я испугался! Испугался, что ты откажешься, что ты подумаешь плохо! И вот… всё так и вышло.
— Ты не читал? — она вырвала руки. — Ты подписываешь документы, не читая? Это ещё хуже! Это либо глупость, либо трусость! И то, и другое — не лучшая основа для брака.
— Я не хотел тебя потерять! — крикнул он, и слёзы потекли и по его лицу. — Я видел, как ты отдаляешься! Как тебе надоели эти разговоры с мамой! Как ты устала! И я думал… думал, что если мы всё официально оформим, она успокоится. Перестанет лезть. Будет знать, что ты «закреплена». И отстанет!
Марина смотрела на него, на этого плачущего, запутавшегося мужчину на коленях, и её сердце разрывалось на части. Часть жалела его. Часть презирала. А самая умная, холодная часть просто констатировала: он не изменится. Он не сможет. Его запутали слишком давно и слишком сильно.
— Егор, встань, — тихо сказала она.
Он поднялся, сел на стул, вытер лицо рукавом.
— Я не знаю, что делать, — простонал он. — Я не знаю, как всё починить.
— Никак, — ответила она. — Некоторые вещи не чинятся. Их можно только выбросить и жить дальше. Или пытаться склеить, но трещина всегда будет видна.
Она отпила чаю. Горячая жидкость обожгла язык, но это было кстати. Физическая боль отвлекала от душевной.
— Вот что будет. Свадьбы не будет. Ты съезжаешь. У тебя есть неделя. Я уеду к Светке, поживу у неё. Ты соберёшь свои вещи. Потом… потом посмотрим.
— Посмотрим на что? — в его голосе зазвучала надежда. Слабая, глупая надежда.
— Посмотрим, сможем ли мы вообще после этого разговаривать. Сможем ли мы быть просто людьми, которые когда-то любили друг друга, а не врагами, которые делят имущество. И главное… — она сделала глубокий вдох, — главное, посмотрим, сможешь ли ты когда-нибудь стать самостоятельным. Без неё.
Он кивнул, не глядя. Потом спросил:
— А деньги? Которые я вложил?
И как только он это спросил, Марина поняла, что всё кончено. Окончательно и бесповоротно. В самый откровенный, самый тяжёлый момент, когда, казалось бы, речь должна идти о чувствах, о боли, о потере — его первая мысль была о деньгах. Может, не первая. Но именно она вырвалась наружу.
— Деньги я тебе верну, — сказала она абсолютно ровным, деловым тоном. — Все полмиллиона. Я сниму со счета, возьму кредит, если нужно. Но ты их получишь. В течение месяца. Составь расписку о том, что это возврат твоих средств, вложенных в ремонт, и никаких претензий ко мне и к этой квартире у тебя больше нет. И твоя мать — тоже.
Он снова кивнул. И в этом кивке была капитуляция. Не любви, не чувств — а того самого проекта, который они с матерь́ю затеяли. Проекта под названием «надёжное будущее Егорушки».
— Хорошо, — пробормотал он. — Я составлю.
Марина встала. Ей нужно было выйти из этой кухни, из этого воздуха, пропитанного ложью и разочарованием.
— Я поеду к Свете сейчас. Ключи оставлю. Когда уедешь — позвони.
Она пошла в спальню, начала наспех скидывать в спортивную сумку самое необходимое: ноутбук, зарядки, документы, пару футболок, джинсы. Всё остальное было неважно.
Егор стоял в дверях, наблюдая.
— Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас ушёл? Может, я могу побыть здесь, пока ты у Светки?
— Нет, — она даже не обернулась. — Не может. Мне нужно знать, что я возвращаюсь в пустую квартиру. В свой дом. А не на поле боя.
Замок на сумке щёлкнул. Она взвалила её на плечо, прошла мимо него в прихожую. Надела куртку. Взяла ключи. Один ключ сняла с кольца — ключ от квартиры. Положила его на тумбочку.
— Вот. Когда уйдёшь — положишь его в почтовый ящик. Или оставишь у консьержки.
Она открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в прихожую.
— Марина, — позвал он сзади. — Прости меня.
Она остановилась, но не обернулась.
— Я не знаю, смогу ли, — честно сказала она. — Когда-нибудь, может быть. Но не сейчас. Сейчас мне просто очень больно. И очень стыдно. Стыдно за то, что не увидела этого раньше. До свидания, Егор.
И она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
На улице было темно. Фонари освещали мокрый асфальт жёлтыми пятнами. Марина постояла минуту, глотая холодный воздух. Потом достала телефон, вызвала такси. Пока ждала, смотрела на тёмные окна своей квартиры. На их квартиру. Скоро — снова на свою.
Телефон завибрировал. Такси было уже близко. Она посмотрела на последнее сообщение от Егора, которое пришло минуту назад: «Я всё испорчу. Знаю. Но я правда люблю тебя. По-своему».
Она удалила сообщение. Потом заблокировала номер. Не навсегда. На время. На то время, которое понадобится, чтобы перестать болеть. Чтобы перестать быть для кого-то «проектом» или «активом». Чтобы снова стать просто собой.
Мариной. Которая выжила. Которая не подписала. Которая в тридцать два года, в промозглом октябре, осталась одна, но свободна.
Конец.