Десять лет не разговаривала - Глава 2
Видеокассета лежала на ладони – тяжёлая, пыльная, в чёрном пластиковом корпусе. На белой наклейке – мамин почерк: «Лариса, 15 лет. День рождения». Буквы выцвели, но читались.
Тридцать два года назад.
Я попыталась вспомнить тот день. Пятнадцать лет – это девяносто второй год. Август. Жара. Мама испекла торт – медовик, мой любимый. Гости? Были ли гости? Кажется, да. Подружки из класса, соседские дети, тётя Зина с мужем. Дядя Коля тогда ещё был жив.
А видеокамера? Откуда у нас видеокамера в девяносто втором?
Я напрягла память. И вспомнила – смутно, обрывками. Кто-то из маминых знакомых. Учитель физики из школы, кажется. У него была камера, он давал напрокат за небольшие деньги. Мама копила. Хотела оставить память.
Оставила.
Я повертела кассету в руках. Формат VHS – такие уже нигде не проигрывают. Нужен видеомагнитофон. Старый, кассетный. У кого сейчас такое?
У мамы.
Я встала с пола, отряхнула колени. Пошла в большую комнату. Там стоял сервант – тот самый, с хрусталём и фарфоровыми слониками. А рядом – тумба под телевизор. Телевизор новый, плоский, явно купленный недавно. Но внизу, в тумбе...
Я открыла дверцу.
Видеомагнитофон. Старый, серый, с кнопками на передней панели. Я вытащила его, поставила на пол. Шнуры, провода – всё спутано, но вроде цело. Подключить к новому телевизору? Вряд ли получится. Разные разъёмы.
Но рядом с видеомагнитофоном лежал ещё один пульт. Старый, с кучей кнопок. И тут я поняла – это от другого телевизора. Того, что стоял здесь раньше.
Я обыскала квартиру. Нашла его в кладовке – маленький, квадратный, с выпуклым экраном. Электроника Ц-432. Я помнила этот телевизор с детства. Мама смотрела по нему программу «Время» и мексиканские сериалы.
Он был тяжёлый. Я еле дотащила его до комнаты, поставила на пол рядом с видеомагнитофоном. Подключила. Руки тряслись – не от страха, от нетерпения. Или от страха тоже. Я не знала, чего боюсь больше: что не заработает, или что заработает.
Воткнула вилку в розетку. Нажала кнопку.
Экран мигнул. Зашипел. Пошла рябь.
Работает.
Я вставила кассету в магнитофон. Щелчок. Жужжание. Лента пошла.
На экране появилась картинка.
***
Сначала – синий фон. Потом – резкий переход, и вот она: наша кухня. Та самая, где я сидела вчера. Только светлее, чище, моложе. Обои другие – в мелкий цветочек. Занавески белые, с рюшами. На столе – торт. Свечи горят. Пятнадцать штук.
И я.
Пятнадцатилетняя. Худая, угловатая, с длинной косой через плечо. Сижу за столом, смотрю в камеру и улыбаюсь. Улыбка широкая, открытая, счастливая. Такой улыбки у меня не было уже много лет.
Рядом – мама.
Я подалась вперёд, ближе к экрану. Мама. Ей тогда было сорок. Сорок лет – на семь меньше, чем мне сейчас. Она казалась такой молодой. Волосы тёмные, без единого светлого волоска. Лицо гладкое, живое. И глаза – те самые глаза, которые я помнила. Тёплые, внимательные, с морщинками в уголках, когда смеётся.
Она смеялась.
– Задувай, Ларочка! – Голос из динамика. Низкий, с хрипотцой. Мамин голос. Я не слышала его столько лет, а узнала сразу. – Задувай, а то воск на торт накапает!
Я на экране набрала воздуха в грудь. Щёки надулись. И – фух! – свечи погасли. Все пятнадцать. Гости захлопали.
Я смотрела и не могла оторваться.
Вот мама режет торт. Вот раздаёт куски на тарелках. Вот тётя Зина – боже, какая молодая! – говорит что-то смешное, и все хохочут. Вот дядя Коля поднимает рюмку. Вот подружки шепчутся в углу. Вот я разворачиваю подарок – книга, «Мастер и Маргарита», я помню эту книгу, она до сих пор стоит на полке в моей комнате.
Обычный день рождения. Обычный праздник. Ничего особенного.
Но мама на экране. Живая. Смеётся. Говорит.
Я не заметила, как по щекам потекли слёзы.
***
Запись шла дальше. Гости ушли. Осталась только я – пятнадцатилетняя, уставшая, счастливая. И мама. Она убирала посуду, а я сидела за столом и ковыряла остатки торта.
– Мам, – сказала я на экране, – а зачем ты снимаешь?
Мама обернулась от раковины.
– Чтобы осталось.
– Что осталось?
– Память. – Она вытерла руки полотенцем, подошла к камере. Лицо приблизилось, стало крупным. – Ты вырастешь, уедешь. А я буду смотреть и вспоминать.
Я на экране закатила глаза.
– Мам, ну куда я уеду? Буду тут жить, с тобой.
Мама улыбнулась. Грустно. Как будто знала что-то, чего не знала я.
– Посмотрим, – сказала она.
А потом камера дрогнула. Картинка поплыла. И мама сказала – не мне, а куда-то вбок, в пустоту:
– Погоди.
Экран мигнул. Новая сцена.
Мама сидела за столом. Одна. Кухня была пустой – я уже ушла, наверное, спать. За окном темно. На столе – свеча, одна, догорающая. И мама смотрела прямо в камеру.
Прямо на меня.
– Ларочка, – сказала она. – Если ты это смотришь...
Я замерла.
Она говорила со мной. Не с той пятнадцатилетней девочкой, что ушла спать. Со мной – взрослой, сидящей на полу в её квартире три десятилетия спустя.
– Если ты это смотришь, значит, ты уже выросла. Значит, прошло много лет. Может, меня уже нет рядом. А может, я просто забыла про эту кассету, и мы смотрим её вместе и смеёмся. Не знаю.
Голос у мамы был спокойный. Даже торжественный. Она заранее готовилась, поняла я. Ждала, пока все уйдут. Специально.
– Я хочу сказать тебе кое-что важное. Пока ты молодая, ты не поймёшь. Но когда станешь старше – может, вспомнишь.
Она помолчала. Поправила волосы. Посмотрела в камеру – и мне показалось, что она видит меня. Именно меня, сегодняшнюю. Сорокасемилетнюю. С пустым пальцем, где было кольцо. С десятью годами молчания за спиной.
– Я горжусь тобой, – сказала мама.
Я перестала дышать.
– Горжусь заранее. За всё, что ты сделаешь. За всё, чего добьёшься. И за всё, в чём ошибёшься. Потому что ошибки – это тоже жизнь. Без них ты бы не стала собой.
На экране мама моргнула. Глаза заблестели.
– Я знаю, что будут трудные времена. Будут ссоры. Будет боль. Может, ты обидишься на меня за что-то. Может, я скажу что-то не то. Или сделаю. Мы все делаем что-то не то.
Она наклонилась ближе к камере.
– Но я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни случилось – я тебя люблю. Любила, люблю и буду любить. Всегда. Это не изменится. Никогда.
Голос у неё дрогнул. Совсем чуть-чуть.
– И если когда-нибудь ты решишь, что я тебя не простила – знай: я простила. Заранее. Ещё до того, как ты что-то сделала. Потому что ты – моя дочь. А дочерей не за что прощать. Их просто любят.
Экран мигнул.
Синий фон. Запись кончилась.
***
Я сидела на полу и смотрела в пустой экран.
Телевизор шипел. Видеомагнитофон щёлкнул – кассета дошла до конца, автоматически перемотка не включилась. Старая техника.
Мамин голос ещё звучал в голове. «Я простила. Заранее».
Заранее.
Она записала это в девяносто втором. В том далёком году, когда мне исполнилось пятнадцать. За двадцать два года до ссоры. Задолго до того, как я выгнала её из своей квартиры и сказала: «Не звони мне больше».
Она не знала, что это случится. Не могла знать. Но простила. На всякий случай. Авансом.
Я прижала ладони к лицу. Плечи тряслись. Я плакала – громко, некрасиво, с всхлипами. Как в детстве. Как не плакала много лет.
Мама простила меня. Ещё до того, как было за что прощать.
А я не простила её. За правду. За то, что посмела сказать то, что я не хотела слышать. За то, что оказалась права.
Десять лет молчания. Столько дней, когда я могла позвонить. Могла приехать. Могла сказать: мама, прости. Ты была права. Я была дурой.
Но я не позвонила. Не приехала. Не сказала.
А теперь она мертва. И уже ничего не изменишь.
Я вытерла лицо рукавом. Встала. Ноги затекли – я не заметила, сколько просидела на полу. За окном темнело. Значит, прошло несколько часов.
Подошла к коробкам. Той самой, из которой достала кассету. Детские рисунки рассыпались по полу – я их не убрала, когда искала видеомагнитофон. Наклонилась, начала собирать.
И тут один листок привлёк внимание.
Жёлтая бумага, края загнулись от времени. Рисунок детский, корявый. Два человечка – большой и маленький. Над ними – солнце с лучами-палками. Внизу – надпись.
Детским почерком. Кривыми буквами. Без единой запятой.
«Мама я тебя люблю».
Я держала этот листок в руках. Смотрела на него. И не могла оторваться.
Это рисовала я. Мне было, наверное, лет пять или шесть. Ещё до школы. Я даже помнила этот момент – смутно, на границе памяти. Сидела за столом, рисовала фломастерами. Мама готовила обед. Я закончила, подбежала к ней: «Смотри, мамочка! Это мы с тобой!»
Она сохранила. Всё это время – сохранила.
Тридцать два года? Нет, больше. Сорок лет этот рисунок лежал в коробке. Ждал.
«Мама я тебя люблю».
Четыре слова. Без запятой. Самые важные слова, которые я когда-либо писала.
И самые важные, которые так и не сказала – потом, когда выросла. Когда запятые уже знала. Когда слова перестали быть простыми.
Я прижала рисунок к груди. И снова заплакала.
***
Вечером я позвонила тёте Зине.
– Ларочка? – Голос у неё был усталый. – Ты в квартире?
– Да.
– Как там?
Я помолчала. Как ответить? Как объяснить то, что я чувствую?
– Я нашла видеокассету, – сказала я наконец. – С моего пятнадцатилетия.
Пауза.
– А, – сказала тётя Зина. – Эту. Галя про неё говорила.
Я замерла.
– Говорила?
– Да. Давно. Лет десять назад, может, больше. Сказала: «Зина, если со мной что-то случится – напомни Ларочке про кассету. Пусть посмотрит».
Горло сжалось.
– Почему ты не напомнила?
– А как? – В голосе тёти Зины прозвучала горечь. – Ты трубку бросала. Номер сменила. Я бы напомнила – если бы ты дала мне сказать хоть слово.
Я закрыла глаза.
– Прости.
– Мне не за что тебя прощать, Ларочка. Это не мне ты должна была звонить.
Молчание. Долгое, тяжёлое.
– Тётя Зина, – сказала я. – Там, на кассете... Мама записала послание. Мне. Взрослой.
– Знаю.
– Она сказала... – Голос сорвался. Я сглотнула. – Она сказала, что простила меня. Заранее.
Тётя Зина молчала.
– За два десятилетия до ссоры, – продолжила я. – Она уже тогда простила. Как будто знала.
– Она не знала, – тихо сказала тётя Зина. – Она просто любила. А любовь – она такая. Прощает до того, как есть за что.
Я ничего не ответила. Не могла.
– Ларочка.
– Да?
– Ты когда обратно?
Я посмотрела на комнату. Коробки, рисунки, старый телевизор на полу. Запах нафталина и книг. Мамина квартира. Мамина жизнь.
– Не знаю, – сказала я. – Тут ещё много разбирать.
– Разбирай, – сказала тётя Зина. – Не торопись. Галя бы хотела, чтобы ты всё посмотрела.
Она отключилась.
А я осталась сидеть с телефоном в руке. Смотрела на рисунок, который всё ещё лежал на коленях.
«Мама я тебя люблю».
Я люблю тебя, мама.
Люблю.
Прости, что не говорила.
Третья часть уже на канале! Подписывайтесь, чтобы не потеряться.
Глава 3 (финал):