Телефон зазвонил в семь утра. Я как раз варила кофе – стояла у плиты, смотрела, как поднимается пенка в турке. Номер был незнакомый. Но код – наш, из области.
Я сняла турку с огня и ответила.
– Лариса? Это тётя Зина.
Голос я узнала сразу. Тот же тон, те же интонации – будто не было этих лет. Будто она звонила вчера.
– Да, – сказала я. – Слушаю.
Пауза. Я уже знала, что она скажет. Почему-то знала – ещё до того, как она открыла рот.
– Галя умерла. Вчера ночью.
Я стояла с туркой в руке. Кофе остывал. За окном было ещё темно – ноябрь, рассвет поздний. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
– Лариса? Ты слышишь?
– Слышу.
– Похороны в субботу. Приедешь?
Я поставила турку на стол. Рука не дрожала. Вообще ничего не дрожало – ни внутри, ни снаружи. Просто пустота. Как будто кто-то выключил звук, и я смотрю на свою жизнь через стекло.
– Не знаю, – сказала я.
– Лариса.
– Что?
Тётя Зина помолчала. Я слышала, как она дышит – тяжело, с присвистом. Ей самой уже за семьдесят. Младшая сестра мамы, а выглядела всегда старше.
– Она тебя ждала, – сказала тётя Зина. – Каждый день ждала. До последнего.
Я закрыла глаза.
– Я перезвоню.
– Лариса, не клади трубку. Послушай меня.
– Я перезвоню, – повторила я и нажала отбой.
Кофе я так и не выпила. Вылила в раковину, сполоснула турку, поставила сушиться. Потом села на табуретку у окна и просто сидела.
За стеклом начинало светать. Серое небо, серые дома, серый асфальт внизу. Ноябрь в Подмосковье – это когда всё одного цвета. Когда не поймёшь, где кончается земля и начинается воздух.
Мама умерла.
Я попробовала эти слова на вкус. Мама. Умерла. Два слова. Четыре слога. Ничего особенного. Люди умирают каждый день. Мамы умирают каждый день. Это нормально. Это естественно. Ей было семьдесят два – не так уж мало.
Но я сидела и не могла встать. Не могла пошевелиться. Не могла даже заплакать – слёз не было. Только эта пустота внутри, которая росла и росла, заполняя всё.
Десять лет я не слышала её голос. Не видела её лицо. Не знала, как она живёт, чем болеет, о чём думает. Десять лет – это три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Я могла позвонить в любой из них. Могла приехать. Могла просто написать открытку на Новый год.
Но я не позвонила. Не приехала. Не написала.
А теперь она умерла.
И уже ничего не исправишь.
***
На работу я в тот день не пошла. Позвонила, сказала – семейные обстоятельства. Начальница не стала уточнять, только спросила, надолго ли. Я сказала – не знаю. Может, неделю.
Потом я сидела на диване и смотрела в стену. Думала.
Нет, не думала. Вспоминала.
Это было осенью. Тоже ноябрь, той осенью, когда всё сломалось. Мы с Игорем тогда жили в областном городе, снимали квартиру недалеко от его работы. Я думала, что у нас всё хорошо. Думала, что мы счастливы. Думала много чего, что оказалось неправдой.
Мама приехала без предупреждения. Просто позвонила с вокзала – я тут, встретишь? Я встретила. Привезла домой. Игоря не было, он задерживался на работе. Как обычно.
Мы сидели на кухне, пили чай. Мама смотрела на меня – и молчала. А потом сказала:
– Ларочка, он тебя не любит.
Я чуть не поперхнулась.
– Что?
– Игорь. Он тебя не любит. Он тобой пользуется.
Я поставила чашку на стол. Руки тряслись.
– Мама, ты с ума сошла?
– Нет, – сказала она спокойно. – Я вижу, как он на тебя смотрит. Вижу, как ты на него смотришь. Это разные взгляды, Ларочка. Совсем разные.
– Ты его видела три раза в жизни!
– Мне хватило.
Я встала из-за стола. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.
– Ты не имеешь права так говорить. Ты ничего о нём не знаешь. Ничего о нас не знаешь.
Мама тоже встала. Она была ниже меня на полголовы, но в тот момент казалось – выше.
– Я твоя мать, – сказала она. – Я знаю тебя тридцать семь лет. И я вижу, что ты несчастна.
– Я счастлива! – крикнула я. – Я счастлива, понимаешь? Это ты несчастна! Это ты одна всю жизнь! Это тебе никто не нужен!
Мама отступила на шаг. Будто я её ударила.
– Ларочка...
– Не называй меня так! – Я уже не кричала – орала. – Уходи! Уходи и не приезжай больше! И не звони мне! Слышишь? Не звони мне больше!
Она ушла. Молча собрала свою сумку, молча надела пальто, молча вышла за дверь. Даже не обернулась.
А я осталась стоять посреди кухни. Стояла и дышала. И злилась. И была уверена, что я права. Что это она – ненормальная. Что это она лезет не в своё дело. Что это она разрушает мою жизнь.
Через год Игорь ушёл. К другой женщине. Моложе, красивее, без претензий. Без ожиданий. Без любви, которая давит.
Мама была права.
Но я ей так и не позвонила.
***
Тётя Зина позвонила снова вечером. Я не хотела отвечать, но она звонила и звонила – раз, два, три. На четвёртый я сдалась.
– Ты не приедешь, – сказала она. Не спросила. Констатировала.
– Нет.
Молчание. Потом вздох.
– Я так и думала.
– Тётя Зина...
– Не надо, – перебила она. – Не объясняй. Я понимаю. Ты стыдишься.
Я сжала телефон. Пальцы побелели.
– Я не...
– Стыдишься, – повторила она. – Столько лет не звонила. А теперь приехать – это значит признать, что была неправа. Так?
Я молчала.
– Галя не обижалась, – сказала тётя Зина. – Никогда. Я знаю, потому что она мне говорила. Каждый раз, когда я приезжала – а я приезжала каждый месяц – она спрашивала: «Зина, может, ты поговоришь с Ларочкой? Может, она тебя послушает?»
Горло сжалось. Я не могла ответить.
– Я звонила тебе, Лариса. Помнишь? Три года назад. Четыре. Пять. Ты бросала трубку.
– Я...
– А когда ты сменила номер после развода – Галя места себе не находила. Думала, случилось что-то страшное. Думала, ты заболела. Или...
Она не договорила.
Я сменила номер в двадцать первом. После развода. Хотела начать с чистого листа. Новая квартира, новый номер, новая жизнь. Мама не входила в эту новую жизнь. Потому что мама – это прошлое. А я хотела забыть прошлое.
– Она так и не узнала твой новый номер, – сказала тётя Зина. – Я узнала случайно. Через общих знакомых. Но Гале не дала. Она просила – а я не дала. Потому что ты мне сказала: не давай.
Я помнила этот разговор. Короткий, злой. «Не давай ей мой номер. И не звони мне сама. Я не хочу об этом говорить».
– Тётя Зина, – прошептала я.
– Что, Ларочка?
Я молчала. Что я могла сказать? Что я виновата? Это и так понятно. Что я сожалею? Слишком поздно для сожалений.
– Похороны в субботу, – сказала тётя Зина. – В час дня. Если передумаешь – приезжай. Никто тебя не осудит.
– Все осудят.
– Никто, – повторила она. – Потому что никто не знает. Галя никому не рассказывала. Даже соседям. Говорила – дочка далеко, работа, не может вырваться. Она тебя прикрывала, Лариса. Все эти годы – прикрывала.
Я закрыла глаза. Слёзы всё-таки пошли. Первые за весь день.
– Я не могу, – сказала я. – Не могу приехать. Не сейчас.
– Ладно. – Голос у тёти Зины стал сухим. – Тогда приезжай потом. Вещи разобрать надо. Квартиру освободить. Ты же наследница. Больше некому.
– Хорошо.
– Я ключи оставлю у соседки. Валентина Сергеевна, третья квартира. Она знает.
– Хорошо.
– Коммуналку я оплатила за этот месяц. Свет есть, вода есть. Отопление работает.
– Спасибо.
Пауза.
– Лариса.
– Да?
– Она тебя любила. До последнего. Помни это.
Тётя Зина отключилась. А я сидела с телефоном в руке и плакала. Впервые за много лет – плакала по-настоящему. Навзрыд, как в детстве. Как будто что-то внутри сломалось и не могло остановиться.
Она тебя любила.
А я её – предала.
***
На похороны я не поехала.
Сидела дома, смотрела на часы. Час дня. Сейчас её опускают в землю. Два часа. Поминки. Три. Люди расходятся. Четыре. Тётя Зина возвращается в пустую квартиру. Мамину квартиру.
Я представляла это – и не могла представить. Мама в гробу. Мама под землёй. Мама, которой больше нет.
Мама, которую я не видела всё это время.
Последнее, что я ей сказала: «Не звони мне больше». Последнее, что она видела: мою спину. Я даже не обернулась, когда она уходила.
И теперь я никогда не смогу сказать ей: прости.
Никогда.
Это слово стучало в голове – никогда, никогда, никогда. Как метроном. Как приговор. Как то, что нельзя изменить.
Я могла позвонить вчера. Неделю назад. Месяц. Год. Могла позвонить в любой из этих дней. Но я не позвонила. Потому что гордость. Потому что стыд. Потому что «первой не позвоню».
А теперь – никогда.
***
Я приехала в среду. Через четыре дня после похорон.
Электричка, потом автобус, потом пешком через посёлок. Знакомые улицы, знакомые дома, знакомые повороты. Я выросла здесь. Ходила в эту школу. Бегала по этим дворам. Знала каждую трещину на асфальте, каждое дерево, каждый забор.
Но сейчас всё казалось чужим. Как будто я смотрю старую фотографию, где ничего не узнаю.
Мамин дом – пятиэтажная хрущёвка в конце улицы. Третий этаж, угловая квартира. Окна выходят на пустырь, за которым начинается лес. Я помнила, как в детстве смотрела в эти окна и считала деревья.
Ключ забрала у соседки. Валентина Сергеевна – маленькая, сухая, с цепким взглядом. Она узнала меня сразу.
– Ларочка, – сказала она и покачала головой. – Выросла как.
Я не знала, что ответить. Просто взяла ключ и поблагодарила.
– Мать тебя ждала, – сказала соседка мне в спину. – Всё время ждала.
Я не обернулась.
Дверь открылась тяжело – разбухла от сырости. Внутри пахло так, как пахло всегда: нафталин, старые книги и что-то сладковатое. Мамины духи? Нет, она не пользовалась духами. Может, варенье. Она всегда варила варенье – вишнёвое, яблочное, сливовое. Банки стояли рядами в кладовке.
Я закрыла дверь за собой и прислонилась к ней спиной.
Квартира была маленькой. Две комнаты, кухня, совмещённый санузел. Всё осталось как раньше – тот же ковёр на стене, те же шторы, тот же сервант с хрусталём. Только пыли больше. И тишины.
Плечи сами поднялись к ушам. Я поймала себя на этом движении – сжалась, будто защищаясь. От чего? От пустоты? От запаха? От воспоминаний?
Я прошла в комнату. Мамина комната. Кровать застелена, подушки взбиты, покрывало без единой складки. На тумбочке – очки в футляре, книга с закладкой, стакан воды. Как будто она просто вышла и сейчас вернётся.
Но она не вернётся.
Никогда.
Я села на край кровати. Провела рукой по покрывалу. Мягкое, старое, знакомое. Мама накрывала меня этим покрывалом, когда я болела. Сидела рядом, гладила по голове, пела что-то тихое. Я не помнила слов – только голос. Низкий, с хрипотцой.
На безымянном пальце правой руки белело пятно. След от кольца. Я сняла его три года назад, после развода. Думала, загорит, сравняется. Но нет. Всё ещё видно. Память на коже.
Игорь. Мама была права про него. Давно. С самого начала. А я не слушала. Не хотела слышать. Выбрала его – и потеряла её.
И что получила взамен?
Пустую квартиру в Подмосковье. Работу, на которую хожу без радости. Телефон, в который никто не звонит по вечерам. Жизнь, в которой нет никого, кому я нужна.
А мама – ждала. Каждый день ждала. До последнего.
***
Я начала разбирать вещи на следующий день. Думала – быстро, за пару дней управлюсь. Собрать, рассортировать, что-то выбросить, что-то раздать.
Но это оказалось не быстро.
Потому что каждая вещь – это память. Каждая тряпка, каждая чашка, каждая фотография. Мама ничего не выбрасывала. Хранила всё. Как будто боялась, что если выбросит – потеряет что-то важное.
В шкафу я нашла свои детские платья. Аккуратно сложенные, переложенные газетами. Платье на выпускной из детского сада. Платье на первое сентября. Сарафан, который я любила в семь лет. Всё сохранила.
В комоде – мои школьные тетради. Первый класс, палочки и крючочки. Третий класс, первое сочинение. Пятый – дневник с тройкой по математике и маминой подписью.
В кладовке – коробки. Много коробок. Подписанные маминым почерком: «Ларочка, школа», «Ларочка, рисунки», «Ларочка, фото».
Она хранила мою жизнь. Всю мою жизнь – от первого шага до последней открытки. А я не хранила ничего.
Я села на пол перед коробками и просто сидела. Не плакала – слёзы кончились. Просто сидела и смотрела.
Потом открыла первую коробку.
Рисунки. Детские, корявые, на жёлтой бумаге. Солнце с лучами-палками. Дом с трубой. Дерево. Цветок. На каждом – моя подпись: «Лариса, 5 лет», «Лариса, 6 лет».
Я перебирала их один за другим. И вдруг руки остановились.
Внизу коробки лежала ещё одна коробка – поменьше, из-под обуви. Я вытащила её. На крышке – надпись маминым почерком, выцветшая, но читаемая.
«Лариса, 15 лет. День рождения».
Внутри лежала видеокассета.
Вторая часть уже на канале! Подписывайтесь, чтобы Вы не потерялись в ленте.
Глава 2: