Десять лет не разговаривала - Глава 3 (финал)
Я не спала всю ночь.
Лежала на маминой кровати, смотрела в потолок. Тот же потолок, на который смотрела в детстве, когда болела. Тот же узор трещин, та же люстра с пыльными плафонами. Ничего не изменилось. Только мамы больше нет.
Рисунок лежал на тумбочке, рядом с маминой книгой. Я положила его туда вечером и с тех пор не трогала. Боялась. Глупо – бояться листка бумаги. Но я боялась.
«Мама я тебя люблю».
Пять слов. Детский почерк. Кривые буквы.
Я написала это, когда мне было пять или шесть. Не помнила точно – только ощущение. Фломастеры, жёлтая бумага, мамина улыбка, когда я подбежала к ней с рисунком. «Смотри, мамочка! Это мы с тобой!»
Она сохранила. Почти всю мою жизнь хранила листок бумаги в коробке.
А я не сохранила ничего.
После ссоры я выбросила всё, что напоминало о ней. Фотографии, открытки, подарки. Даже шарф, который она связала мне на тридцатилетие – тёплый, мягкий, цвета топлёного молока. Выбросила. Хотела забыть. Хотела, чтобы её не было в моей жизни.
И у меня получилось.
Все эти годы её не было. А теперь – не будет никогда.
Я повернулась на бок. За окном светало. Ноябрьское утро – серое, тусклое, холодное. В батареях булькала вода. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Обычное утро. Обычный день. Только мир уже другой.
***
Утром я снова включила кассету.
Не всю – только послание. Перемотала к тому месту, где мама сидит одна за столом. Свеча догорает. Тёмное окно за спиной. И она смотрит в камеру.
Смотрит на меня.
– Если ты это смотришь, значит, ты уже выросла...
Я слушала. Слово за словом, фразу за фразой. Как будто в первый раз.
– Я горжусь тобой. Горжусь заранее. За всё, что ты сделаешь. За всё, чего добьёшься. И за всё, в чём ошибёшься.
Ошибёшься.
Мама знала, что я буду ошибаться. Знала – и всё равно гордилась. Заранее. Авансом. Не за результат, не за достижения – просто за то, что я есть. За то, что я – её дочь.
– Но я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни случилось – я тебя люблю. Любила, люблю и буду любить. Всегда. Это не изменится. Никогда.
Никогда.
Она сказала «никогда» – и сдержала слово. Десять лет молчания, а она всё равно любила. Ждала. Надеялась. Тётя Зина говорила: «Каждый день ждала. До последнего».
До последнего.
Я нажала паузу. Мамино лицо застыло на экране – рот приоткрыт, глаза блестят. Она собиралась сказать что-то важное. Самое важное.
Я знала, что будет дальше. Уже слышала вчера. Но всё равно нажала «воспроизведение».
– И если когда-нибудь ты решишь, что я тебя не простила – знай: я простила. Заранее. Ещё до того, как ты что-то сделала. Потому что ты – моя дочь. А дочерей не за что прощать. Их просто любят.
Экран мигнул. Синий фон.
Конец.
Я сидела на полу, обхватив колени руками. Смотрела в пустой экран. И думала.
Она простила меня до того, как я сделала что-то, за что нужно прощать. Простила в девяносто втором – задолго до ссоры. Простила пятнадцатилетнюю девочку с косой и широкой улыбкой. Девочку, которая ещё не знала, что вырастет, выйдет замуж за человека, который её не любит, и выгонит мать за правду.
Мама не знала этого. Но простила – на всякий случай.
Потому что любила.
А я?
Я не простила её за правду. За слова, которые не хотела слышать. За то, что она посмела сказать мне то, что я и сама знала, но боялась признать.
«Он тебя не любит».
Она была права. С самого начала – права. А я выбрала его. Выбрала мужа, который ушёл через год. Выбрала гордость, которая не давала позвонить. Выбрала десять лет молчания вместо одного слова: «Прости».
И теперь это слово некому сказать.
***
Я вытащила кассету из магнитофона. Аккуратно положила обратно в коробку. Рядом – рисунок. Закрыла крышку.
Эту коробку я заберу с собой. Остальное – посмотрим. Что-то раздам, что-то оставлю. Но кассету и рисунок – заберу. Это моё. Это – память.
Я встала, прошлась по комнате. Остановилась у окна. За стеклом – пустырь, лес на горизонте. Деревья голые, небо низкое. Ноябрь.
Мама любила это время года. Говорила: «Ноябрь – честный месяц. Не притворяется, что тепло. Не обещает того, чего не даст». Я тогда не понимала. Теперь – понимаю.
Рука сама потянулась к телефону.
Я смотрела на экран. Контакты. Список имён. Большинство – рабочие, случайные. Люди, с которыми я не разговариваю месяцами. Люди, которым я не нужна.
Но одно имя...
Антон.
Мой сын.
Ему двадцать три. Взрослый, самостоятельный, живёт в Питере. Работает программистом, снимает квартиру с друзьями. Мы разговариваем раз в месяц, может, реже. Коротко, по делу. «Как дела?» – «Нормально». – «Деньги нужны?» – «Нет, спасибо». – «Ну ладно, пока». – «Пока».
Когда он успел стать чужим?
Когда я успела стать такой же, как... как я была с мамой?
Пальцы замерли над экраном. Позвонить? Сейчас? Что я ему скажу? «Привет, бабушка умерла, та, с которой я столько лет не разговаривала, и я только что поняла, что веду себя с тобой так же»?
Он не поймёт. Или поймёт – и станет ещё хуже.
Но мама тоже думала, что я не пойму. Записала послание для взрослой дочери, хотя передо ней сидела пятнадцатилетняя девочка. Поверила, что когда-нибудь я посмотрю. Когда-нибудь услышу.
Она рискнула.
Я нажала вызов.
Гудки. Один, два, три. Я уже хотела сбросить – и тут он ответил.
– Мам?
Голос сонный. В Питере то же время, но он, наверное, работал допоздна. Или играл во что-то. Или просто не спал – он всегда был совой.
– Привет, – сказала я. – Я тебя разбудила?
– Не, нормально. – Пауза. – Что-то случилось?
Я закрыла глаза.
– Бабушка умерла.
Молчание.
– Какая бабушка? – спросил он наконец. – Бабушка Галя?
– Да.
Снова молчание. Антон видел её последний раз, когда ему было тринадцать. Перед ссорой. После – я не разрешала. Не хотела, чтобы он общался с ней. Боялась, что она настроит его против меня. Глупость. Детская, злая глупость.
– Мам, – сказал Антон, – ты как?
Голос у него изменился. Стал мягче. Взрослее. Я не слышала этот голос раньше. Или слышала – но не замечала.
– Не знаю, – сказала я честно. – Плохо. Хорошо. По-разному.
– Ты где сейчас?
– У неё. В квартире. Разбираю вещи.
– Одна?
– Да.
Пауза. Я слышала, как он дышит. Как шуршит что-то – наверное, садится в кровати.
– Хочешь, я приеду? – спросил он.
Я открыла глаза. За окном – всё тот же пустырь. Всё тот же лес. Но что-то изменилось. Свет, может быть. Или я.
– Не надо, – сказала я. – Далеко. У тебя работа.
– Работа подождёт.
– Антон...
– Мам. – Он помолчал. – Я приеду. Завтра. Возьму отгул.
Горло сжалось. Я хотела сказать «не надо». Хотела сказать «не стоит». Хотела – как всегда – оттолкнуть. Справиться сама. Не показать слабость.
Но вместо этого сказала:
– Спасибо.
– Скинь адрес.
– Скину.
– И это... – Он замялся. – Мам, я знаю, что вы не общались. Давно знаю. Бабушка мне писала. Ещё до того, как ты номер сменила.
Я замерла.
– Писала?
– Да. Письма. На почту. Я не говорил тебе, потому что... ну, ты бы разозлилась.
Письма. Мама писала ему письма. Все эти годы – писала. Не мне, потому что я запретила. Но ему – писала. Не сдалась. Не отступила.
– Что она писала? – спросила я.
– Разное. Про жизнь. Про погоду. Спрашивала, как у меня дела. – Антон помолчал. – И про тебя спрашивала. Каждый раз. «Как там мама? Здорова? Счастлива?»
Слёзы. Опять слёзы. Я думала, что выплакала всё – но нет. Ещё остались.
– Антон, – прошептала я.
– Я ей отвечал, – сказал он. – Не всегда, но отвечал. Писал, что у тебя всё хорошо. Что ты работаешь. Что скучаешь по ней, но боишься позвонить.
– Ты так писал?
– Да. – Он помолчал. – Это же правда, мам. Ты скучала. Я видел.
Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Глаза жгло.
– Почему ты мне не сказал?
– А ты бы услышала? – Голос у него был тихий. Без упрёка. Просто вопрос.
Я не ответила. Мы оба знали ответ.
***
После разговора я долго сидела на подоконнике. Смотрела в окно. Думала.
Мама писала Антону. Все эти годы – писала. Спрашивала обо мне. Ждала новостей. Радовалась, наверное, когда он отвечал. И каждый раз надеялась – может, в следующем письме он напишет: «Мама хочет позвонить».
Но я не хотела. Не могла. Не давала себе права.
А она – ждала.
«Каждый день ждала. До последнего».
Тётя Зина не преувеличивала. Мама правда ждала. Правда надеялась. Правда любила – несмотря ни на что.
И простила – заранее.
Я посмотрела на свою руку. Правую. Безымянный палец – светлее остальных. Пятно от кольца, которое я носила тринадцать лет. След от брака, который закончился ничем.
Игорь. Человек, ради которого я выгнала мать. Человек, который ушёл через год – к другой, моложе, красивее. Человек, которого я давно не вспоминаю. А если вспоминаю – то без боли. Без злости. Просто пустота.
Он не стоил этого. Не стоил этих лет молчания. Не стоил маминых слёз, маминого ожидания, маминой смерти в одиночестве.
Но я выбрала его. Выбрала гордость. Выбрала обиду.
И проиграла.
Я встала с подоконника. Подошла к коробке. Открыла крышку. Достала рисунок.
«Мама я тебя люблю».
Два человечка – большой и маленький. Солнце с лучами-палками. Кривые буквы без единой запятой.
Мне было пять или шесть, когда я это рисовала. Я не думала тогда о грамматике. Не думала о том, как правильно. Просто любила – и сказала об этом. Просто нарисовала – и подарила. Просто была счастлива – и не скрывала.
Когда я разучилась так жить?
Когда слова стали такими тяжёлыми? Когда «люблю» превратилось в то, что стыдно произносить? Когда «прости» стало невозможным?
Я смотрела на рисунок и понимала: мама хранила его не просто так. Не как память о моём детстве. Она хранила его как напоминание. О том, что любовь – простая. Что она не требует условий, оговорок, запятых. Что дети умеют любить правильно – а взрослые забывают как.
Я забыла.
Но можно вспомнить.
***
Вечером я обошла квартиру. Медленно, не торопясь. Трогала вещи. Смотрела на фотографии. Открывала шкафы и закрывала.
Прощалась.
На кухне нашла банку варенья – вишнёвого, мамино фирменное. На этикетке – дата: август этого года. Три месяца назад. Мама ещё варила варенье. Ещё жила обычной жизнью. Ещё надеялась.
Я открыла банку. Взяла ложку. Попробовала.
Сладкое. С кислинкой. Вкус детства.
Я сидела за маминым столом и ела варенье. Ложка за ложкой. И плакала. И смеялась. И не понимала, чего больше – горя или благодарности.
Мама была здесь. В этой квартире, в этих вещах, в этом варенье. В кассете с посланием. В рисунке с кривыми буквами. В запахе нафталина и старых книг.
Мама была – и есть. Пока я помню.
Телефон зазвонил. Антон.
– Мам, я билеты взял. Завтра в одиннадцать буду.
– Хорошо.
– Ты там как?
Я посмотрела на банку варенья. На окно, за которым темнело. На свою руку с белым пятном на пальце.
– Лучше, – сказала я. – Уже лучше.
– Точно?
– Точно.
Он помолчал.
– Мам, я хотел сказать... Бабушка в последнем письме написала одну вещь. Я думал, сказать тебе или нет. Но скажу.
Сердце сжалось.
– Что?
– Она написала: «Если со мной что-то случится – передай Ларочке, что я её люблю. И что горжусь ею. Всегда гордилась».
Я закрыла глаза.
«Горжусь заранее. За всё».
Она повторила. Через три десятилетия – повторила. В письме внуку, которое я могла никогда не узнать. Повторила – на всякий случай. Как тогда, на кассете.
Потому что любила.
– Спасибо, – сказала я. – Спасибо, что сказал.
– Пока, мам. До завтра.
– До завтра.
Он отключился.
А я осталась сидеть. Смотрела на телефон. На банку варенья. На окно.
И думала о том, что завтра приедет сын. Что мы будем вместе разбирать мамины вещи. Что я расскажу ему про кассету – и мы посмотрим её вдвоём. Что он увидит бабушку молодой, услышит её голос. Что мы будем плакать – и смеяться. Вместе.
Я думала о том, что жизнь продолжается. Что мама умерла – но любовь осталась. Что я потеряла столько времени – но ещё не всё потеряно. Что у меня есть сын, который приедет завтра. Который писал бабушке письма, когда я запретила ей звонить. Который оказался мудрее матери.
Я думала о том, что надо жить иначе. Говорить «люблю», пока есть кому. Говорить «прости», пока не поздно. Не молчать. Не прятаться за гордостью.
Мама простила меня заранее – задолго до того, как было за что прощать.
Теперь моя очередь.
Простить себя.
И начать жить так, чтобы прощение – не понадобилось.
Я встала из-за стола. Подошла к окну. За стеклом было темно, но где-то вдалеке светились огни посёлка. Жизнь продолжалась. Люди ужинали, смотрели телевизор, укладывали детей спать. Обычный вечер. Обычный мир.
Но я смотрела на этот мир другими глазами.
Рисунок лежал на столе. «Мама я тебя люблю».
Я люблю тебя, мама.
Спасибо за всё.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые рассказы.